Пробный период⁠⁠

О том, что мамочка решила продать душу, я узнала от Тиши как раз перед тем, как он ушел.

В то утро мама опять на него ругалась. На этот раз из-за Кота, он курицу стащил, а Тиша недоглядел, а зачем еще домовые нужны. Тиша ворчал, что еде место в холодильнике и не его это забота — за Котом по пятам ходить. Мама спросила, что тогда его забота, зачем он нужен, и как давай перечислять все, что по Тишиной вине за последнее время приключилось. И много ведь навспоминала — с весны, кажется, ни дня не прошло, чтоб его не поругали. Тиша хмыкнул, мол, а он тут при чем: какова хозяйка, таков и дом. Мама чем-то грохнула и сказала, что лучше вообще без домового жить. И тогда Тиша пробурчал:

— К чему домовой тому, кому душа без надобности. Продавай, все одно никто разницы не подметит.

Я никогда раньше не слышала, чтоб мама так кричала, и испугалась. Лёвик заплакал, а Юлька Тишу в комнату увела.

Я хотела обнять маму, но она с Левиком на руках отвернулась к окну. Вскоре вышли Юлька с Тишей. Юля надела плащ, резиновые сапожки и портфель, Тиша взял зонтик и повел ее школу. Обычно они и меня в садик отводили, но я третий день дома оставалась из-за сопелек. Перед тем как уйти, Тиша чмокнул меня, раньше он так не делал, и я засмеялась.

Из школы Юлька вернулась с тетей Лидой, а Тиша исчез.

Мама ничего не спросила, только поджала губы. Юлька убежала в комнату и громко хлопнула дверью.

В ванной шумела вода. Кран аж подрагивал, так сильно била струя, но, кажется, мама ничего не мыла и не стирала. Обычно она ругалась, когда вода лилась просто так.

— Мамочка, а Тиша вернется?

— Не знаю, Яна, — хрипло ответила она, не глядя на меня.

— Он обиделся, да?

— Я тоже обиделась! — сказала она резко и выключила воду. Но не повернулась.

— Из-за того, что он про душу сказал?

Мама молчала.

— Мамочка, а почему он так сказал?

— Неважно. — Мама наконец повернулась и обняла меня. Я успела заметить, что глаза у нее были красными.

Без Тиши квартира осиротела. Мама ходила злая — даже мне пару раз досталось, что не убрала тарелку и за сопельки, — а Левик капризничал. Юлька же страшно скучала. Раньше мама смеялась, что Тиша Юле — вторая мать, он и правда всегда с ней был, даже уроки помогал учить, пока по математике двойку не схлопотали («Полвека живешь, а задачу четвертого класса решить не можешь!»). Юлька не разговаривала с мамой второй день.

— Зря ты так, — сказала я. — Мамочка такая грустная.

— Так ей и надо! И вообще она не из-за Тиши грустит, а из-за души своей.

— Она ее продать хочет?

— Да.

— А зачем? Нам разве машина нужна?

— При чем тут машина?

— Юра Уткин говорил, что у него папа продал, и они машину купили.

Юлька засмеялась и обозвала меня малявкой.

— Сама такая! — крикнула я, мысленно пожелала Юльке получить еще три двойки и пошла к маме.

Мама сидела на полу, спрятав лицо в колени, а Левик сосредоточенно выбрасывал книги с полок. Посреди комнаты образовалась книжная гора, и я придумала, что в ней можно спрятать клад. Но сперва тронула маму за плечо. Она вздрогнула и подняла голову. На ее щеках отпечатались красные вмятинки от халата, и я погладила их пальчиком.

— Мам, давай поиграем.

Она вздохнула, поднялась и ушла на кухню. Левик тут же перестал кидать книги и пошел за ней, но мама вернулась раньше.

— Давайте лучше разберем балкон! — бодро сказала она.

— Да! — закричали мы.

На балконе было столько всего интересного! Левик выносил сапожки и легкие коробки, я достала елочку и самокаты, потом мы гоняли на них по дому, а мама убирала остальное, мыла, переставляла и наконец утащила туда раскладушку, на которую тут же забрался Кот. Получилась настоящая комната. Мы с Левиком были в восторге, а злюке Юльке тоже было интересно, но она так и не подошла.

— Надеюсь, ему понравится, — пробормотала мама.

— Кому? — спросила я.

Мама нервно улыбнулась:

— Завтра к нам кое-кто придет… Это ненадолго, и вам нечего бояться, все будет хорошо.

Я была озадачена ее словами и отчаянным выражением лица.

— Мамочка, о ком ты?

— Пусть папа расскажет.

Папа вернулся с работы усталый. Мы радостно повисли на нем. Он подбросил Левика, поцеловал меня в сопливый нос, погладил Юльку по голове и печально сказал:

— В профсоюзе домовых ничего не знают про Тимофея, а скорее, просто не хотят говорить. В Своде написано, что если в доме больше трех месяцев держится антидушевная атмосфера, то такие условия считаются невыносимыми.

У Юльки потекли слезы.

— Ненавижу маму! — крикнула она и убежала.

— Юля!

Из кухни вышла мама с напряженным лицом. Попыталась улыбнуться, когда обнимала папу.

— Весело тут у вас, — сказал он, и мама вздрогнула.

— Сейчас погрею суп.

— Ага, спать ужасно хочу, а надо еще рассказ дописать.

Папа опустился на диван и откинулся на спинку. Я села рядом.

— А что такое «антидушевная атмосфера»?

Он зевнул.

— Точно не знаю, Ян. Это как-то связано с настроением хозяев.

— А зачем маме душу продавать?

Он открыл глаза.

— Кто тебе сказал?

— Тиша и Юля.

Папа протер руками глаза и стал сбивчиво объяснять, что все еще не точно, не сто процентов, а почти сто, что это ради нас, что многие так делают. Потом начал рассказывать истории знакомых и соседей.

Все это я и так знала. У Юрки папа продал душу, а у Маши — мама. И вроде все хорошо было, Юрка хвастался джипом, Маша показывала фотки из Диснейленда. Хотя Маша как-то сказала, что ей очень жаль маму. И мне сейчас почему-то было трудно дышать и говорить, а там, где сердце, морозило. Я спросила:

— А это больно?

— Нет. Не переживай.

От его «не переживай» стало тревожно, и сопельки потекли еще сильнее.

— Что ж за день сегодня такой, все плачут, — устало сказал папа.

«Не только сегодня», — хотела возразить я, но вспомнила еще кое-что.

— А кто у нас на балконе жить будет?

В это мгновение Левик, нацепивший папины ботинки задом наперед, бахнулся об пол и заорал. Тут же прибежала мама, стало шумно, папа незаметно оказался на кухне, проглотил суп и исчез в спальне.

Ночью я пошла в туалет и услышала, как папа с мамой тихо разговаривают.

— Может, лучше мне?

— Ты поэт, писатель, как тебе без души.

— Да ну, у меня ни одной публикации.

— Появятся, когда сможешь с работы уйти.

— Не знаю…

Тут я чихнула, и меня заметили. Я спросила, что случилось, они велели идти спать — все хорошо, а завтра станет еще лучше.

Завтра пришел черт.

Утром мама помыла голову и накрасила глаза. Она сидела на диване и смотрела в стену, пока мы с Левиком делали ей прически. Я видела, что Левик дергает расческу слишком сильно, и ругала его, но мама, кажется, не замечала. Ближе к двенадцати она стала беспокойной. Включала новогодние песенки, хотя еще снег не выпал, подпевала, танцевала, потом сидела за столом и зло говорила, чтобы мы ее не трогали.

Без пяти двенадцать она нервным голосом велела нам сидеть в комнате и не выходить.

Ровно в двенадцать раздался звонок. Мы с Левиком, конечно, побежали смотреть, кто пришел. Это был черт, точно как на фотографиях: красный, с рогами и копытами, только в костюме. Запахло горелыми блинчиками, мокрой шерстью и духами.

Он широко улыбнулся, поздоровался, подмигнул нам и вопросительно посмотрел на маму. Та спешно пригласила его на кухню.

— А вы идите к себе!

Но стоило черту процокать в коридор, как Левик заплакал. Нет, он завопил. Сквозь задыхающийся рев я разобрала: «Мам-мя-неть-ма-а-а!» Я пыталась его успокоить, но он начинал кричать еще громче. Наконец мама не выдержала и забрала его на кухню.

— Извините, он, наверное, хочет спать.

«Ага, конечно, спать он хочет, как же», — подумала я сердито и потопала за ними. Мама только вздохнула, когда я забралась на стул рядом с ней.

— Это дядя Виталий, мы сейчас кое-что обсудим…

— Он пришел за твоей душой? — хмуро спросила я.

— Да. Не совсем. Сначала будет пробный период.

— Что это?

— Яна, еще слово, и уйдешь в комнату.

Я обиделась. Черт откашлялся.

— У вас остались вопросы?

Мама пожала плечами. За окном прогремел трамвай, Левик начал икать. Виталий выбил копытцами задорную дробь и проговорил с воодушевлением:

— Значит, оформляем?

Мама громко хлебнула чаю и кивнула, а я рассердилась.

— Зачем вам мамина душа?

— Яна!

— Все хорошо, я объясню. Это, милая, плата за вашу счастливую жизнь.

— Мы и так счастливы.

— Да? — Черт посмотрел на маму.

Я обернулась тоже. Мамино лицо стало красным, а глаза — влажными и блестящими.

— Конечно, мы очень счастливы, — пробормотала она. — Но станет еще лучше…

— А я не хочу! Не хочу, чтобы он забирал твою душу!

— Солнышко, ты даже не заметишь разницы, без души ничего не меняется.

— Тогда зачем она ему?

Мама вопросительно посмотрела на черта. Тот развел руками.

— Души есть только у людей, и вы единственные, кому они не особо нужны. Для нас же это сокровище.

— Почему?

— Яна! Простите ее. Давайте скорее все подпишем.

Они недолго повозились с бумагами, Левик обкакался, и мама, извинившись, убежала в комнату.

Черт надкусил печенье и вежливо спросил про садик. Я не стала отвечать, меня интересовало другое.

— Зачем вам души?

Виталий кровожадно произнес:

— Чтобы мучить.

Я отшатнулась, а он засмеялся.

— Эти фантазии о котлах и вилах — чушь и дремучие предрассудки. Душа — это сгусток энергии, она даже для перерождения не нужна, ее и захочешь — не помучаешь.

Меня разозлило, что он относится ко мне как к глупой. Конечно, я все это знала и пыталась понять другое.

— Тогда зачем она существует?

— Это потенциал духовного счастья. — Он пожал плечами. — Которое прекрасно можно заменить счастьем материальным. Когда у человека есть все, он может через внешнее трансформировать внутреннее. А душа — это нечто эфемерное, ее еще нащупать надо, уловить, удержать — в общем, куча напрасной работы.

Я слушала его с открытым ртом, потому что не поняла и половины из того, что он сказал. Сзади послышался вздох: мама стояла около холодильника. Так вот для кого была эта речь.

— Простите, пора укладывать сына. Давайте я покажу вам балкон…

— Что? Он будет жить на балконе?

Я вскочила на ноги. Мама хотела меня отругать, но Виталий сказал примирительно:

— Понимаю, это не очень удобно, но на пробный период я должен оставаться в доме, таковы правила. Однако… К сожалению, балкон никак не подойдет. Слишком светло. Может, шкаф?

Мамино лицо исказилось от отвращения, потом она взяла себя в руки и сухо ответила:

— Нет.

— Чулан? Комнатка?

— Антресоль.

— Отлично.

Я смотрела, как он забирается наверх, и желала, чтобы он застрял, упал и ударился или вовсе сгорел.

В комнате пахло жженым вперемешку с духами, и от этого запаха во рту было невкусно.

Мама удивленно произнесла:

— Получается, уже все, а я и не заметила. Правда, вроде ничего не поменялось.

Я тревожно глядела в ее лицо. Мама была очень красивая. Под глазами появились темные круги, хотя, возможно, они всегда там были. Я коснулась пальцем ее века.

Мама вздрогнула.

— Что-то не так, малыш? Ты что-то видишь?

— У тебя синячки.

Мама потерла глаза и засмеялась.

— Это тушь, милая, ту-ушь. Сто лет не красилась, совсем забыла о ней. А в остальном как? Я… не изменилась?

Она ждала, у меня громко бухало сердце, словно от моего ответа зависело наше будущее.

— Яна?

Мамин голос дрогнул, и я поспешила ответить:

— Ты очень красивая.

— Спасибо, солнышко.

Я шмыгнула носом и выпалила:

— Теперь ты нас не любишь?

На краткий миг все замерло, но мама ответила сразу:

— Я вас очень люблю. Вы — мое счастье.

Внутри звенькнуло и стало тепло.

— Зачем тогда продавать душу?

— Это сложно, малыш.

— Вырасту и пойму?

— Надеюсь, нет. Но мы заболтались, надо сделать кучу дел, пока Левик спит. И, боже, надо срочно проветрить.

Мама распахнула окно, достала утюг и начала гладить. Я пыталась собирать пазл, но то и дело поворачивалась в сторону антресоли. Иногда мама застывала и словно прислушивалась. Тогда я слушала тоже, но ничего, кроме дребезжания трамвая и щелчков утюга, не слышала.

Проснулся недовольный Левик. Пришла из школы Юля, только на этот раз тетя Лида поднялась вместе с ней. Маме было явно неуютно под теть-Лидиным взглядом. Та стала громко расспрашивать, а мама — шикать, выразительно смотреть на антресоль и отвечать тихо-тихо. Наконец выглянул черт и помахал лапой. Тетя Лида смешалась и быстро убежала по делам.

Мама попросила меня позвать Юлю обедать, а сама неловко крикнула:

— Виталий, мы есть собираемся, присоединяйтесь!

В комнате Юлька тоже накинулась с расспросами, а я вдруг зашмыгала носом и ничего не смогла сказать. Юля фыркнула и пошлепала на кухню. За столом сидел черт, и она замерла в проходе.

— Юля, это Виталий. Ты же уже все знаешь, так что… Садись.

Мама с хныкающим Левиком на руках поставила перед нами тарелки, наложила гречки с фрикадельками и присела рядом.

Юля исподтишка поглядывала то на черта, то на маму, словно стараясь что-то разглядеть. Черт рассказывал о том, что давно не был в отпуске — на работе завал, — похвалил еду, поблагодарил за антресоль, потом сказал, что, раз уж есть время, можно посмотреть аниме.

Юля оживилась.

— Разве черти смотрят аниме?

Он добродушно засмеялся:

— Конечно. У нас тоже есть маленькие слабости. Может, посоветуешь чего?

И тут Юлю прорвало. Она говорила долго и взахлеб, бросалась смешными названиями, которые я тут же забывала, хихикала. Мама с недовольным лицом вытирала стол, пол, испачканного Левика и доедала растерзанные кусочки фарша.

Наконец она посмотрела на Юлю.

— Тебе пора делать уроки.

Та сразу насупилась. Черт поблагодарил за обед и сказал, что и ему пора к себе.

Пока мама прибиралась, мы втроем поиграли, и я даже ненадолго забыла о том, что произошло, но не совсем. Стоило подумать о маме, как внутри становилось твердо и больно.

Мама позвала нас гулять. И даже Юлю.

— Мне уроки надо делать, сама сказала.

— До, но ты… — Она снизила голос до шепота. — Ты не боишься?

— С чего бы? Виталий — нормальный черт. Почти как Тиша.

Она погрустнела и вспомнила, что не разговаривает с мамой. В комнате хлопнула дверь.

— И правда ничего не поменялось, — пробормотала мама.

Улица была серой, как картинка в старой книге. Мама куталась в пуховик и прятала руки в карманы. Левик принес ей камень, а я собрала букет из листьев, правда, желтых и красных уже не было, только коричневые и два оранжевых.

Всю прогулку я размышляла. Обратно мы шли в темноте, перебегая от одного пятна света к другому. Левик ныл на маминых руках. Я наконец решилась.

— Мамочка, получается, ты теперь всегда грустной будешь?

— С чего ты взяла?

Похоже, она так ничего и не поняла.

— Все говорят, что после того, как продашь душу, ничего не меняется.

— Но как же, меняется всё!

— Я про самих людей. Значит, ты и дальше будешь грустить?

— Мне вовсе не грустно! — Мамин голос дрожал от холода.

— А еще черт говорил про по-цен-те-ал счастья. Кажется, я поняла, что это. Мамочка, а если ты не станешь счастливой, когда все исполнится, что тогда?

Мама молчала.

— Ты самая лучшая мама на свете!

— Милая…

— Мы все так думаем, даже Юля, просто она из-за Тиши расстроилась.

Она смотрела на меня блестящими глазами, рядом хныкал Левик.

— Самая лучшая, — пробормотала она. — Боже, да я привела черта в дом. И оставила с ним дочь.

Домой мы почти бежали под завывания ветра и Левика.

После улицы от паленого запаха слиплись ноздри. Мама, не разуваясь, прошла в нашу комнату и обняла Юлю. Та растерялась и спросила что-то вроде: «А без души всегда ведут себя так странно?» — но мама уже решительно шла на кухню, откуда доносился голос. Там она обнаружила папу, играющего с Виталием в шахматы, и сдулась.

— Надеюсь, не на душу играете? — нервно пошутила она, и черт громко захохотал. Потом он сказал, что не будет мешать, и ушел к себе.

Папа виновато объяснил, что играть не с кем, а тут Виталий и, кстати, не так уж он и хорош в шахматах. А потом стал расспрашивать, не сводя с мамы встревоженных глаз. Она отвечала равнодушно, попутно накрывая на стол и прибираясь.

— А вкус?

— Так же.

— А цвет любимый?

— Такой же.

— А…

— Милый, хватит. Я уже сказала: ничего не изменилось.

— Получается, все хорошо?

Мама странно хмыкнула и отвернулась.

— Милая?

— Хорошо все, хорошо. А скоро будет лучше.

Перед сном мама читала нам книжку про забытого на скамейке барашка. В конце она вытерла слезы и прошептала:

— Вот видите, я все чувствую, я не превратилась в бездушный камень. Все точно будет хорошо.

Мы выпили ряженку и легли спать. Но заснуть не получалось. Я смотрела в потолок, закидывала ноги на стену и все представляла, что завтра скажу этому черту Виталию. Что-то очень смелое, чтобы он сразу ушел и больше не возвращался.

Ночью Юля встала с кровати и пошла не в туалет, а в спальню к родителям. Я тихонько прокралась следом. Юля обнимала маму и плакала.

— Н-не над-до д-душу-у-у!

Мама и папа, два темных силуэта на фоне стены, обнимали ее и шептали что-то.

— Т-тиша гов-ворил… У н-них ни у кого д-душ н-нет, им, им, им п-плохо-о, п-потому с н-нами и живу-ут… Я т-тебя люблю-у.

Я слышала, как всхлипнула мама, как сдавленно кашлянул папа, и бросилась к ним, залезла в объятия и тоже поплакала от души. Жалко, что Левик не проснулся, мы бы и его обняли.

Утром я поняла, что мир изменился: за шторами было слишком светло. Я выглянула и ахнула. Снег! В коридоре почти не пахло гарью, но на антресоли кто-то тихо разговаривал. Я побежала на кухню, а там Юля с мамой и Левиком рисовали в альбоме.

Я радостно спросила:

— А ты че не в школе?

— От тебя соплями заразилась, — прогундосила Юля.

— Дура.

— Сама такая.

— Девочки, тише, — вздохнула мама. — У Виталия встреча в «Зуме».

— А потом мы его прогоним! — Юлька вскинула руку с кисточкой.

— Нет.

— Ма-ам…

— Все.

Мы ждали. Игры не ладились. У мамы сгорел пирог, и в квартире еще сильнее запахло паленым. Вскоре с антресоли спустился черт и устало попросил кофе, а мы встали рядом, решительные и насупленные.

Он посмотрел на нас, потом на маму.

— Ну что, подписываем договор?

В тишине я слышала, как бьются наши маленькие сердца. Молчал даже Левик.

Наконец мама выдохнула.

— Простите, но нет.

Казалось, лопнул шарик, и после хлопка стало легко и весело.

Черт ответил не сразу.

— Почему?

— Потому что без души ничего не меняется.

— Погодите, вы сейчас тестили только внутреннее состояние!

— В том и дело! Я не хочу жить так.

Виталий нахмурился.

— Внешние обстоятельства сильно скрашивают внутренний разлад.

— Верю. — Мамин голос дрогнул. — Но пусть у меня останется надежда когда-нибудь стать счастливой по-настоящему.

— Это трудно.

— У них получается. — Она кивнула в нашу сторону.

— Да, благодаря вам. И поэтому вам будет сложнее.

— Или наоборот.

Виталий печально посмотрел на маму.

— Хорошо, ваше решение, ваше право. Простите, сейчас…

Он скривился, задрожал и вдруг расплакался. Мы ошарашенно толпились рядом, мама предлагала то воду, то чай, то поспать, а он наконец смог выговорить:

— П-простите, это так тяжело… Расставаться с душами. Мы потому на пробный период остаемся… иначе возвращать их так сложно… Это как бочка колодезной воды в пустыне. Ох. Как стыдно. Все. Вернул. Мы очень гордимся нашей репутацией.

Прежде чем уйти, он сказал:

— И все же не выбрасывайте мою визитку. В каком-то смысле для вас сейчас начнется новый пробный период: жизнь, в которой ничего не поменяется. Вы понимаете, о чем я?

Мама кивнула.

— Прощайте.

Мама не шевелилась, и мы сами закрыли дверь.

— Мам, ты чего?

— Все хорошо.

Юля нахмурилась.

— Мам, ну мало ли что он говорит, он же черт. Вот увидишь, все хорошо будет!

Мамины глаза остекленели.

В дверь постучали.

Я открыла. На пороге стоял Тиша.

Мы с визгом кинулись на него. Домовой высвободился, поправил колпак и протянул маме шоколадку.

— На, держи. Мир?

Мама наклонилась и очень бережно и нежно его обняла.

— Спасибо.

— В доме должен быть домовой, домовой должен быть в доме. Так уж повелось.

— Вот видишь, мама, — крикнула я, — он говорил, что ничего не поменяется, а к нам Тиша вернулся!

И мама вдруг потеплела.

— Мы балкон разгребли, можешь там жить.

— Конечно, для беса расстарались, а для меня недосуг было, — проворчал Тиша, однако выглядел он довольным. — Пойдем-ка глянем да покумекаем заодно.

Как мы ни старались, так и не разобрали, о чем они болтали за стеклянной дверью. Мама плакала, но это были другие слезы, и я не волновалась.

Из-под дивана выбрался испуганный и голодный Кот. Мы его покормили и почухали, потом построили город и защищали его от Годзиллы Левика. Из приоткрытого окна тянуло морозцем.

Скоро будет обед. Потом сон. Потом прогулка. Потом вернется папа. Потом мы поужинаем, помоемся и послушаем сказку. Завтра все повторится. Как же хорошо.

И сопельки почти прошли.

Александра Хоменко