Полная Чаша 2. Хочешь знать, откуда эти шрамы?⁠⁠

Прошло почти пять лет, кошмары про монастырь сниться почти перестали. И если кто-то это читает, я постараюсь писать, насколько это возможно, интересно.

У меня шрам на кисти доминантной руки. Длинный, узкий, размером с финик. От ожога.

Откуда он? Это подарок с того дня, когда я варила овощную икру в монастыре и обожглась. Точнее, обжигалась. Минут 40 по моим воспоминаниям, но могу быть неправа. Память - ненадежный товарищ, особенно когда мы говорим о тяжелых воспоминаниях.

Почему я не пожаловалась, не ушла, хлопнув дверью, не возопила гласом велиим? О, поверьте, я вопила. А не ушла, потому что не могла. То есть, могла... но не могла.

Каждый день на трапезе, когда мы все вместе ели, специально поставленная сестра читала жития святых - про тех, кого сжигали, сдирали кожу, бросали в ямы, обнажали и отрывали раскаленными клещами девичьи сосцы ея, и т.д., и т.п... И неизменно Матушка (Игумения) говорила нам, что это - наш пример, а мы - проданные куски гнилого мяса, что мы - дерьмо, бабье, не желающие понести подвигов. Что мы ушли в монастырь для того, чтобы распяться ради Христа до смерти.

Часто нас собирали на "занятия" (скорее, выговоры) когда какая-нибудь сестра просила чего-нибудь для телесного комфорта, она обличалась жестоко как ненастоящая монахиня. В частности, одна пожилая монахиня написала Матушке, что хочет огурцов, которых при предыдущей Матушке давали больше. Конечно, такой бунт на корабле был непростителен. Матушка накричала на монахиню, и сказала, что у той сейчас геморрой от того, что она в молодости ела много огурцов (Л-Логика...)

Еще бОльшему же поруганию подвергались те, кто смел не слушаться старшую. Огромной популярностью пользовалась притча про послушника, который за святое послушание сажал лук корешками вверх.

И мы, молодежь, были настроены на то, что жаловаться нельзя, болеть стыдно, а испытывать невыносимые муки - это то, ради чего мы, собстно, и живем.

Моя келейница (=соседка по келье) с восторгом рассказывала, что у монахини А. серьезные проблемы с гемоглобином и врачи сказали, что ей надо есть мясо, но она отказалась.

Моя старшая по послушанию любила есть плесневелые просфоры, т.к. они святые и их нельзя выбрасывать.

Когда у сестры болели глаза, ей "прописывали" капать в глазу святую воду - например, Крещенскую. Это та вода, которую набрали из-под крана около 18 января и весь год хранили в темном подвале. От Святой воды ненадолго становилось легче, а потом - вдвое хуже, чем до нее. Значит, надо больше Святой воды.

Вывод? Не слушаться нельзя, отказываться от послушания нельзя, можно молчать и терпеть, а не то Матушка будет ругать при всех, а Матушка, разгорячившись, может не только обругать и унизить, но и выдать самые сокровенные мои секреты (которые мы все должны были открывать, чтобы Бог не проклял), и даже выдумать секреты и пороки, которых у меня и в мыслях не было.

Или уходить из монастыря - но как? куда? Уходя, я обрубила все связи, сожгла все мосты. Раздала имущество. Матушка говорила, что кто уйдет, тот должен оставить монастырскую одежду - а у меня другой не было. Деньги, паспорт, телефон - все было надежно прибрано Матушкой. От монастыря до родного дома мне надо было бы идти пешком часов 20... голой... Да, к тому же, Матушка, прибравшая не только наши документы и вещи, но и доверие и мысли, убедительно говорила, что Бог накажет, если мы уйдем, так, что мало не покажется.

Вы можете сказать: Мария.Делинур, какая же ты дура, что позволила так себя прозомбировать! На это могу ответить: да, наивная дура была. И за эту ошибку поплатилась горько - не все мосты получилось восстановить. Не все здоровье вернулось. Но зато теперь есть опыт. Кто хочет осудить, судите на здоровье.

Итак, откуда шрам.

Передо мной была кастрюля литров на 50, не меньше. В ней кипела икра, ее надо было мешать, и я мешала своей доминантной левой рукой. А кипящая икра плевалась мне на кисть, и дальше на всю руку до локтя. Я набрала холодной воды в таз и часто плескала там обожженную руку... но это не понравилось моей старшей. Она приказала мне убрать таз и не плескаться в нем раз, два, три... дальше проявлять грех непослушания я не посмела. Я убрала таз и продолжила мешать, а икра все плескалась мне на руку. Я не плакала. Я выла от боли. Темнело в глазах, смерть представлялась блаженным избавлением от этой адской, бесконечно кипящей икры, которую зачем-то надо было кипятить так долго.

Вы слышали оборот "выплакала глаза от горя"? В монастыре я плакала так часто, что у меня постоянно болели глаза. Люди думали странное про меня - и в тот момент, на икре, я слышала, как меня обсуждают, говорят, что наверное, у меня не то что-то с психикой. Но никто не спросил, почему я плачу. Никто не предложил помочь - не благословлено. И мне жаловаться, объясниться нельзя. А не то будут ругать как плохую послушницу. Матушка ругает, забываясь от гнева. Истерично, едко. А потом сама себя оправдывает - она же поставлена от Бога - а значит, все, что она сказала и сделала - справедливо ли, несправедливо ли, - это все от Бога. Она всегда права. Только мы, ее чада, имеем единственное право - быть во всем виноватыми.

Наконец икру разрешили выключить. Пара мужчин осторожно сняли прихватками тяжелую кастрюлю и понесли в соседнюю комнату - разливать по банкам, закручивать. Мне не хотелось ничего... но когда мне дали следующее послушание - помыть посуду (в горячей воде, конечно же) - я поняла, что мне хочется чего угодно, только не горячей воды в этот момент. набрав посуду, я пошла в другую от горячей раковины в сторону - на край огорода, ко крану с холодной водой, где меня не увидит ни одна живая душа, где можно будет отмыть кое-как эту посуду, выполоскать в воде свою бедную лапку, чтобы никто не видел моей боли и не презирал меня из-за нее.

Тут меня поймала старшая. Она была очень недовольна, что я не послушалась и не пошла мыть посуду в горячей воде - и я показала ей свою руку. Я не хотела ни жалости, ни помощи. Я знала, что у меня нет права ни на что в монастыре. Я показала ей руку как рациональный аргумент - что с такими ожогами я не смогу качественно работать в горячей воде.

К чести моей старшей, она меня не знаю, пожалела ли, но объективно помогла. Она не заставила меня мыть посуду в горячей воде. Честно, не помню, что было в тот момент - но четко помню, что вечером того же дня именно она мазала чем-то мои ожоги и повязывала руку (мне было бы очень непросто сделать это самой, тем более, что повязать надо было доминантную руку). Каждое утро и каждый вечер она помогала с мазью и перевязкой - и я грешным делом думала: это меня жалеют или стараются не оставить на моем теле следов?

Действительно, следов почти не осталось. Только один относительно крошечный шрам в форме финика на тыльной стороне кисти.

И я иногда смотрю не него и думаю, что я больше никогда никому не доверюсь. Никогда я не позволю себе зависеть от кого-то. Никогда я не буду больше "хорошей девочкой". Всегда буду оставлять себе возможность послать всех и уйти, хлопнув дверью, если мне некомфортно.

А если Вы скажете, что это я сама виновата, то хочу просто обратить Ваше внимание на то, что в монастырях такое - не редкость. Кто-то допостится, сорвет себе желудок. Кто-то сорвет спину. У кого-то будет пролапс внутренних органов. Мне повезло - я отделалась шрамом. В миру такое не бывает в таких масштабах. В миру можно сказать, что тебе сложно. пожаловаться, попросить о помощи - друзей, семью, интернет - хоть кого. Ситуации, когда прямо некому помочь, относительно редки. Людей, которые травмировались на тяжелом производстве, не ругают за то ,что они получили по грехам своим. В миру есть эмпатия. В монастыре эмпатия называлась презрительно: "человекоугодие", и "корень блуда". Ее должна была заменять Божественная Благодать. Вся боль, несправедливость, все шрамы, сорванные спины и выпавшие кишки должна была покрыть Божественная Благодать - но как-то не доходят у Бога руки помогать Его любимым невестам хотя бы на том уровне, на каком грешные мирские помогают друг другу. Бог так не работает.

Видимо, не в этой жизни.