ПОХОД В МУЗЕЙ⁠⁠

И разве мог бы я, о, посуди сама,
В твои глаза взглянуть и не сойти с ума?
— Моей дочери Италье

Как умножить радость от ощущений? Поделиться ею с другом, тогда эмоции войдут в резонанс, и степень восторга многократно усилится, душа вознесётся и полетит в любви и красоте.

Март. Утро. Голубое небо. Воздух свеж и колюч. Снег искрится так, что глаза слезятся. Взгляд в упоении скользит по склону. Снежный вельвет пока ещё не тронут острыми кантами и ждёт первых смельчаков. Бугели, застывшие в ожидании, вздрогнули и... устремляются.

«Сердце готово к вершине бежать из груди...»

Состояние восторга — в предвкушении полёта. Наверху открывается вид на белоснежную, ещё не тронутую, девственную долину.

Глубокий вдох, наваливаетесь на палки — и стремление вниз. Склон легко принимает, давая раскатиться до первого крутяка и, разогнав, проверяет на стойкость и работу кантов. Скорость и рельеф держат в напряжении, наполняют восторгом — мысли отстают, дух захватывает. Долина, то выгибаясь, то извиваясь, испытывает смельчака и манит дальше в своё лоно. Там сопротивление становится слабее, изгибы сглаживаются, она вытягивается и, успокоившись, замирает.

На выкате оглядываетесь — сзади, стремительно рассекая тишину, ваш друг выписывает на снежном вельвете линию своей жизни. Наперегонки, сквозняком, через турникет на подъёмник. Якорь бугеля подхватывает счастливых героев, и, отдышавшись, вы оглашаете склон песней восторга:

«Скажите, девушки, подружке вашей,
Что я не сплю ночей, о ней мечтаю.
Что всех красавиц она милей и краше...»

Это прелюдия к рассказу о посещении выставки портрета в Русском музее.

Пошли всей семьёй. Я с полуторагодовалой Итальей на руках, определив цель, иду быстро; Оксана, как музейный работник — медленно, везде притормаживая.

Проскакиваю Семирадского, Крамского, Маковского, на ходу пытаюсь рассмотреть «Вдовушку» Павла Федотова, показываю Италье «Московский дворик» Василия Поленова, путаю Архипова с Малявиным, но всё быстро, по пути к любимым.

Вот Сергей Рахманинов Константина Сомова — другим себе его и представить не могу. А вот совсем неправильная женская головка Анны Голубкиной — влюблён давно. Лёгкий, воздушный, огромный Фёдор Шаляпин Константина Коровина — чудо как хорош. Издалека вижу Иду Рубинштейн — это лучший из всех, Валентин Александрович Серов. Когда подхожу к картине «Купание красного коня», кажется, ощущаю мокрой спиной холодок бриза; когда стою перед портретом Ф. Юсупова — прогибаюсь, придерживая левой рукой воображаемую шашку.

Сколько во всём свободы, красоты и радости. Это вам не измождённый Ярошенко или Саврасов со своей унылой весной или усиженными кустами. А вот и лучшее здесь — портрет княгини Ольги Орловой. Я влюблён в Ольгу Константиновну, и она, возможно, знает — позволяя мне входить в её видимое пространство. Я делаю это аккуратно, чтобы не очень беспокоить.

Так мы прогуливаемся с Итальей, пока моё внимание не привлекает портрет мужчины неизвестного мне художника. Высматриваю Оксану, служительницы рядом нет — кого бы спросить? По образу — человек начала века, по письму — очень живописно и современно. Постояли с Итальей, порадовались, пошли дальше.

В следующем зале — Дягилев Бакста, Ахматова Альтмана... Вдруг вижу уже знакомое: та же манера письма, выразительное, умное лицо. Кто автор? Николай Фешин. Смотрю с восторгом — хочется немедленно поделиться впечатлением, и тут из-за плеча голос:

— Это лучшее здесь произведение!

Мурашки по спине и уши запылали: «Ах, как точно я могу судить о прекрасном!» Оборачиваюсь, чтобы выразить признательность, и вижу милую женщину, смотрителя, которая улыбается моей Италье.