Отражение
Отражение
Натали Волкова 3
Лирический апокалипсис отдельно взятого рода
отменяется
Часть I.
Кома
- Митя! – я кричала во всю ширь своих лёгких, бежала, пытаясь догнать ускользающую фигуру дорогого мне человека. – Митя, остановись!..
- Не ори, глотку сорвёшь! – насмешливый голос, исходящий откуда-то сбоку и сверху, остановил меня, заставил вздрогнуть. – Не ори, говорю, толку всё равно никакого не будет, не услышит он тебя.
Я посмотрела туда, откуда шёл этот насмешливый, хрипловатый голосок и увидела… висящего в воздухе заросшего кудрявыми волосами карлика. Висел он в интересной позе: ножки свёрнуты калачиком, локотками опёрся на коленки – ни дать ни взять на полатях сидит! Одет человечек был настолько несуразно, что показался мне персонажем русских народных сказок.
- Наблюдать за тобой одно удовольствие, - доконал меня карлик и, медленно опустившись, встал сапожками на землю около моих ног. – Сядь на травку-то, не то я об тебя всю шею сверну. Надо ж длиннота такая! Да не боись, не застудишься – это у вас там зима, а у нас завсегда теплынь стоит. Чего глаза округлила?
- Мне всё это сниться? – догадалась я.
- Иж, какая! Снится ей! Ты в коме. Как вчерась бабахнулась головёнкой оземь, так и лежишь себе в постельке, душу свою восвояси отпустить боисся. Однако тебе повезло: твой Хранитель все пятки за тебя перед Им обстучал, всё ходатайствует, говорит, без тебя на земле прям-таки никак. А Он и сам знает, Ему твоя история лучше всех известна, поэтому он с Хранителем не спорит, но и возвращать тебя не торопится. Ну, я и решил опредить события и маленько вмешаться.
Понятно. Нет, конечно, вдохновенный бред волосатого карлика мне был совсем непонятен, но я вспомнила, что произошло вчера. Мне показалось, что в притормозившей на светофоре иномарке я увидела Митю, который на самом деле неделю назад уехал в долгую, продолжительную командировку. Или не уехал? Или в недолгую? Может, эта версия была составлена исключительно для того, чтобы усыпить мою бдительность и, благодаря этому, плавно прекратить наши отношения? К такому повороту событий мне давно пора привыкнуть, так бывает всегда. Ещё ни один мой роман не перешёл в брак, как бы он к этому ни стремился. Все эти мысли хлынули в мой перепуганный мозг, и я рванула за иномаркой с диким криком. Погоню прервала обледеневшая кочка на обочине тротуара, на ней я поскользнулась и рухнула прямиком на проезжую часть. Уж не знаю, досталось ли мне от проезжавших авто, но головой я, действительно, стукнулась прилично.
- Вижу, вспомнила, - удовлетворённо заметил карлик. – Туловище твоё здоровёхонько, чего не скажешь о головёнке. Ушиблась знатно, теперь пролежишь посерединке.
- Что значит «посерединке»?
- В коме, по-вашему.
- А Хранитель – это, получается, мой Ангел?
- Ага, догадливая, докумекала.
- А ты кто? Леший?
- Сказанула! – трескуче засмеялся мой собеседник. – Я домовой, прикреплённый к твоему жилищу. То есть где бы ты ни жила, я всегда за тобой и твоим домом приглядываю. Зовут меня Проскура. Мы с твоим Хранителем о тебе лучше других знаем, жалеем тебя, видим, как ты маешься. Давно хотели тебе помочь, подсказать, но не получалось внятно, чтоб ты поняла. Веришь ли, прям-таки носом тебя тыкали, а ты смотришь – и не видишь.
- Во что тыкали? Что у меня за проблема?
Домовой Проскура почесал пальчиком макушку, заросшую темно-русыми патлами, пострелял на меня хитрыми глазками и начал повествование:
- Это хорошо, что ты в коме, ты сейчас податливая, не убежишь, дверью не шандарахнешь. Да и того сказать, что ежели кому-нибудь потом расскажешь, тебе никто не поверит, примет за горячечный бред, поэтому мы с Хранителем ничем не рискуем. Ну, слушай...
*
История оказалась почти детективной. Изложу ее кратко.
В начале XX века моя прабабка прокляла муженька-предателя, не думая в тот момент, что проклятие падает не только на его голову, но и на её же собственное потомство, прижитое с ним. Прадед был вскоре зверски убит, а спустя несколько десятилетий умер неизвестно где и их с прабабкой старший сын. На этом фамилия прекратилась. Дочери благополучно вышли замуж, нарожали детей, однако старшая как осталась в войну вдовой, так всю жизнь и прокуковала. У младшей были две попытки замужества, обе – неугодные матери, так как дочь упрямо находила себе простолюдинов, тем самым, по мнению родственников, создавая мезальянс. Как же, девушка из богатого рода!.. И неважно, что социализм давно шагал по планете, приличия надо было соблюдать. Уж не знаю, нагрешила ли прабабка ещё одним проклятием, но все её внучки и правнучки этой ветви оказались абсолютно неспособными к счастливой семейной жизни. Вдовы, разведёнки, одиночки… Если ж кому выпадало выйти всё-таки замуж, они оказывались бездетными. В этот скорбный список неудачниц красиво вписывалась и я. Как уже упоминалось, едва дело близилось к ЗАГСу, мужчины стремглав, стуча копытами, устремлялись прочь. И каждый раз всё происходило по одному и тому же сценарию. Страданиям моим, как говорится, не было предела, но я выкручивалась, как могла. От безнадёжного одиночества меня спасли вовремя и вопреки обществу рожденные дети, но, как я справедливо опасалась, мою дочь тоже подкарауливала судьба в виде развода. Да и сын жениться явно не стремился.
Проскура рассказывал историю моего рода распевно, как сказку. Я уже начала терять нить повествования, убаюканная монотонностью его голоса, как вдруг встрепенулась. Последние фразы, со значением произнесённые домовым, заставили меня мобилизоваться:
- Проклятие, как правило, необратимо, но у тебя есть шанс прекратить его губительное влияние. Ты неугомонная, поэтому именно ты сможешь. Ежели, конечно, выдюжишь… Ведь работа предстоит, ох, какая тяжкая!
- Рассказывай, что надо делать. Мне терять нечего. В монастырь идти?
- Сказанула! – снова захихикал Проскура. – Тебя оттуда в два счёта выпрут, не посмотрят даже на заслуги твоей прабабки. Ты ж шальная.
- Какой прабабки? Уж не той ли, которая своим несдержанным языком испортила жизнь нескольким поколениям? Какие ж у неё перед Богом заслуги? – возмущению моему, разумеется, не было предела.
- Да ты не кипишись. Она ить в монастыре взрослела да учение получала, пока за ней родители не приехали. А потом взяла на себя восстановление храма, порушенного коммунистами. Вот и отстояла свою душеньку перед Ним.
- А мы как же?
- Ну, вы – это особая статья… И охолонись чуток - не тебе судить…
Проскура вдруг резво вскочил на ножки, отряхнул полосатые штанишки и потянул меня за руку:
- Вставай, расселась. Всё, договорились о тебе, Он тебе шанс даёт. Так что, милая, сейчас ты оживляться начнёшь. Удачи тебе.
- Погоди, ты же не сказал, что мне делать. Хитрый какой: историю изложил, а инструкций не дал.
- Ага, инструкций… Вот что, милая, инструкция тебе такая: как только на ноги поднимешься, смотри по сторонам, слушай, думай. Знак тебе пренепременно будет, - голос домового стал заметно слабеть, фигура на глазах становилось прозрачной. – Имя запомни – Магда…
*
И всё. Исчез. Ясно – бред закончился, сейчас проявятся медсёстры и врачи. Толчок, в результате которого я ощутила себя лежащей на жесткой кровати, был сродни тому, словно тебя вытолкнуло со дна бассейна. Правда, вылетела я из небытия без брызг и фырканья - молча, беспомощно хлопая тяжелыми веками.
- Опаньки, девочки, - услышала я весёлый мужской голос, - она вернулась! Примите мои искренние поздравления. Ну, красавица, напряги память, расскажи нам, любопытным, как тебя зовут, - смешливый доктор меньше всего напоминал Проскуру, хотя бы даже тем, что был огромен и лыс.
Я попыталась открыть рот, чтобы назвать себя, но губы так склеились, что всякое желание отпало, и я с облегчением закрыла глаза. «Всё, отстаньте от меня, – пронеслось в мыслях, - радуйтесь, что очухалась, но с вопросами не приставайте. Мне и без вашего любопытства есть, чем заняться…»
Доктор, однако, успокаиваться не собирался.
- Ну, спой, светик, не стыдись, поведай миру своё имечко, - балагурил он, явно гордясь своими успехами.
К счастью лысого лекаря, медсестра догадалась смочить мои губы чем-то противно мокрым, они разлепились, и я прошелестела:
- Вообще-то, Туся, но можно и Вася.
- О, прикалывается! – загрохотал детина в белом халате. – Ценю! Девочки, вкалывайте ей всё по листку назначения, а я в ординаторскую – хвастаться.
С уходом доктора стало заметно тише, медички, шёпотом переговариваясь, исполняли назначения, делали уколы, меняли флаконы капельницы, совали мне жесткое судно. Я вяло реагировала, ощущая себя телом без воли и мыслей. Вру, мысль была: где найти Магду, чтобы с её помощью развернуть судьбу вспять. Но, учитывая моё посткоматозное состояние, спрашивать об этом я не решалась, чтобы не нарваться на консультацию психиатра.
*
А поутру она проснулась. Это классик так сказал. Жаль, не про меня. Ведь проснулась я гораздо раньше – в здравом уме и почти твёрдой памяти. А тем самым утром что-то надоумило меня встать. Думаю, это было не что-то, а кто-то, точнее, Проскура, нашептавший мне в голову (не в ухо же!), что хватит, мол, отлёживать бока. И пока обе медсёстры мирно спали на кушетках в прихожке реанимации, я отсоединила от себя какие-то трубки, вытащила иголку катетера, завинтила его, как смогла, и сбросила ноги с кровати. Ощущеньице, надо сказать, то ещё! Меня покруживало и подташнивало, земля качалась, отказываясь быть твёрдой, в голове натужно гудело. Но я не только встала, но даже прошлась по палате до самой двери. Остановил меня истошный вопль проснувшейся медички:
- Куда? Лежать! Стоять! Не двигаться!
Растерявшись от обилия приказов, я сначала замерла, потом тихо и плавно опустилась на пол. Вот всегда говорю: не надо на меня орать! Я от крика цепенею и абсолютно дезориентируюсь в пространстве. И присела около притолоки я не столько от слабости, сколько от испуга. Нежные мы, это надо учитывать.
Соскоблив меня с пола, медсёстры бережно транспортировали почти безвольное тело обратно на лежанку, опутали проводами и позвали доктора. Тот пришёл, на ходу дожёвывая что-то,
Натали Волкова 3
Лирический апокалипсис отдельно взятого рода
отменяется
Часть I.
Кома
- Митя! – я кричала во всю ширь своих лёгких, бежала, пытаясь догнать ускользающую фигуру дорогого мне человека. – Митя, остановись!..
- Не ори, глотку сорвёшь! – насмешливый голос, исходящий откуда-то сбоку и сверху, остановил меня, заставил вздрогнуть. – Не ори, говорю, толку всё равно никакого не будет, не услышит он тебя.
Я посмотрела туда, откуда шёл этот насмешливый, хрипловатый голосок и увидела… висящего в воздухе заросшего кудрявыми волосами карлика. Висел он в интересной позе: ножки свёрнуты калачиком, локотками опёрся на коленки – ни дать ни взять на полатях сидит! Одет человечек был настолько несуразно, что показался мне персонажем русских народных сказок.
- Наблюдать за тобой одно удовольствие, - доконал меня карлик и, медленно опустившись, встал сапожками на землю около моих ног. – Сядь на травку-то, не то я об тебя всю шею сверну. Надо ж длиннота такая! Да не боись, не застудишься – это у вас там зима, а у нас завсегда теплынь стоит. Чего глаза округлила?
- Мне всё это сниться? – догадалась я.
- Иж, какая! Снится ей! Ты в коме. Как вчерась бабахнулась головёнкой оземь, так и лежишь себе в постельке, душу свою восвояси отпустить боисся. Однако тебе повезло: твой Хранитель все пятки за тебя перед Им обстучал, всё ходатайствует, говорит, без тебя на земле прям-таки никак. А Он и сам знает, Ему твоя история лучше всех известна, поэтому он с Хранителем не спорит, но и возвращать тебя не торопится. Ну, я и решил опредить события и маленько вмешаться.
Понятно. Нет, конечно, вдохновенный бред волосатого карлика мне был совсем непонятен, но я вспомнила, что произошло вчера. Мне показалось, что в притормозившей на светофоре иномарке я увидела Митю, который на самом деле неделю назад уехал в долгую, продолжительную командировку. Или не уехал? Или в недолгую? Может, эта версия была составлена исключительно для того, чтобы усыпить мою бдительность и, благодаря этому, плавно прекратить наши отношения? К такому повороту событий мне давно пора привыкнуть, так бывает всегда. Ещё ни один мой роман не перешёл в брак, как бы он к этому ни стремился. Все эти мысли хлынули в мой перепуганный мозг, и я рванула за иномаркой с диким криком. Погоню прервала обледеневшая кочка на обочине тротуара, на ней я поскользнулась и рухнула прямиком на проезжую часть. Уж не знаю, досталось ли мне от проезжавших авто, но головой я, действительно, стукнулась прилично.
- Вижу, вспомнила, - удовлетворённо заметил карлик. – Туловище твоё здоровёхонько, чего не скажешь о головёнке. Ушиблась знатно, теперь пролежишь посерединке.
- Что значит «посерединке»?
- В коме, по-вашему.
- А Хранитель – это, получается, мой Ангел?
- Ага, догадливая, докумекала.
- А ты кто? Леший?
- Сказанула! – трескуче засмеялся мой собеседник. – Я домовой, прикреплённый к твоему жилищу. То есть где бы ты ни жила, я всегда за тобой и твоим домом приглядываю. Зовут меня Проскура. Мы с твоим Хранителем о тебе лучше других знаем, жалеем тебя, видим, как ты маешься. Давно хотели тебе помочь, подсказать, но не получалось внятно, чтоб ты поняла. Веришь ли, прям-таки носом тебя тыкали, а ты смотришь – и не видишь.
- Во что тыкали? Что у меня за проблема?
Домовой Проскура почесал пальчиком макушку, заросшую темно-русыми патлами, пострелял на меня хитрыми глазками и начал повествование:
- Это хорошо, что ты в коме, ты сейчас податливая, не убежишь, дверью не шандарахнешь. Да и того сказать, что ежели кому-нибудь потом расскажешь, тебе никто не поверит, примет за горячечный бред, поэтому мы с Хранителем ничем не рискуем. Ну, слушай...
*
История оказалась почти детективной. Изложу ее кратко.
В начале XX века моя прабабка прокляла муженька-предателя, не думая в тот момент, что проклятие падает не только на его голову, но и на её же собственное потомство, прижитое с ним. Прадед был вскоре зверски убит, а спустя несколько десятилетий умер неизвестно где и их с прабабкой старший сын. На этом фамилия прекратилась. Дочери благополучно вышли замуж, нарожали детей, однако старшая как осталась в войну вдовой, так всю жизнь и прокуковала. У младшей были две попытки замужества, обе – неугодные матери, так как дочь упрямо находила себе простолюдинов, тем самым, по мнению родственников, создавая мезальянс. Как же, девушка из богатого рода!.. И неважно, что социализм давно шагал по планете, приличия надо было соблюдать. Уж не знаю, нагрешила ли прабабка ещё одним проклятием, но все её внучки и правнучки этой ветви оказались абсолютно неспособными к счастливой семейной жизни. Вдовы, разведёнки, одиночки… Если ж кому выпадало выйти всё-таки замуж, они оказывались бездетными. В этот скорбный список неудачниц красиво вписывалась и я. Как уже упоминалось, едва дело близилось к ЗАГСу, мужчины стремглав, стуча копытами, устремлялись прочь. И каждый раз всё происходило по одному и тому же сценарию. Страданиям моим, как говорится, не было предела, но я выкручивалась, как могла. От безнадёжного одиночества меня спасли вовремя и вопреки обществу рожденные дети, но, как я справедливо опасалась, мою дочь тоже подкарауливала судьба в виде развода. Да и сын жениться явно не стремился.
Проскура рассказывал историю моего рода распевно, как сказку. Я уже начала терять нить повествования, убаюканная монотонностью его голоса, как вдруг встрепенулась. Последние фразы, со значением произнесённые домовым, заставили меня мобилизоваться:
- Проклятие, как правило, необратимо, но у тебя есть шанс прекратить его губительное влияние. Ты неугомонная, поэтому именно ты сможешь. Ежели, конечно, выдюжишь… Ведь работа предстоит, ох, какая тяжкая!
- Рассказывай, что надо делать. Мне терять нечего. В монастырь идти?
- Сказанула! – снова захихикал Проскура. – Тебя оттуда в два счёта выпрут, не посмотрят даже на заслуги твоей прабабки. Ты ж шальная.
- Какой прабабки? Уж не той ли, которая своим несдержанным языком испортила жизнь нескольким поколениям? Какие ж у неё перед Богом заслуги? – возмущению моему, разумеется, не было предела.
- Да ты не кипишись. Она ить в монастыре взрослела да учение получала, пока за ней родители не приехали. А потом взяла на себя восстановление храма, порушенного коммунистами. Вот и отстояла свою душеньку перед Ним.
- А мы как же?
- Ну, вы – это особая статья… И охолонись чуток - не тебе судить…
Проскура вдруг резво вскочил на ножки, отряхнул полосатые штанишки и потянул меня за руку:
- Вставай, расселась. Всё, договорились о тебе, Он тебе шанс даёт. Так что, милая, сейчас ты оживляться начнёшь. Удачи тебе.
- Погоди, ты же не сказал, что мне делать. Хитрый какой: историю изложил, а инструкций не дал.
- Ага, инструкций… Вот что, милая, инструкция тебе такая: как только на ноги поднимешься, смотри по сторонам, слушай, думай. Знак тебе пренепременно будет, - голос домового стал заметно слабеть, фигура на глазах становилось прозрачной. – Имя запомни – Магда…
*
И всё. Исчез. Ясно – бред закончился, сейчас проявятся медсёстры и врачи. Толчок, в результате которого я ощутила себя лежащей на жесткой кровати, был сродни тому, словно тебя вытолкнуло со дна бассейна. Правда, вылетела я из небытия без брызг и фырканья - молча, беспомощно хлопая тяжелыми веками.
- Опаньки, девочки, - услышала я весёлый мужской голос, - она вернулась! Примите мои искренние поздравления. Ну, красавица, напряги память, расскажи нам, любопытным, как тебя зовут, - смешливый доктор меньше всего напоминал Проскуру, хотя бы даже тем, что был огромен и лыс.
Я попыталась открыть рот, чтобы назвать себя, но губы так склеились, что всякое желание отпало, и я с облегчением закрыла глаза. «Всё, отстаньте от меня, – пронеслось в мыслях, - радуйтесь, что очухалась, но с вопросами не приставайте. Мне и без вашего любопытства есть, чем заняться…»
Доктор, однако, успокаиваться не собирался.
- Ну, спой, светик, не стыдись, поведай миру своё имечко, - балагурил он, явно гордясь своими успехами.
К счастью лысого лекаря, медсестра догадалась смочить мои губы чем-то противно мокрым, они разлепились, и я прошелестела:
- Вообще-то, Туся, но можно и Вася.
- О, прикалывается! – загрохотал детина в белом халате. – Ценю! Девочки, вкалывайте ей всё по листку назначения, а я в ординаторскую – хвастаться.
С уходом доктора стало заметно тише, медички, шёпотом переговариваясь, исполняли назначения, делали уколы, меняли флаконы капельницы, совали мне жесткое судно. Я вяло реагировала, ощущая себя телом без воли и мыслей. Вру, мысль была: где найти Магду, чтобы с её помощью развернуть судьбу вспять. Но, учитывая моё посткоматозное состояние, спрашивать об этом я не решалась, чтобы не нарваться на консультацию психиатра.
*
А поутру она проснулась. Это классик так сказал. Жаль, не про меня. Ведь проснулась я гораздо раньше – в здравом уме и почти твёрдой памяти. А тем самым утром что-то надоумило меня встать. Думаю, это было не что-то, а кто-то, точнее, Проскура, нашептавший мне в голову (не в ухо же!), что хватит, мол, отлёживать бока. И пока обе медсёстры мирно спали на кушетках в прихожке реанимации, я отсоединила от себя какие-то трубки, вытащила иголку катетера, завинтила его, как смогла, и сбросила ноги с кровати. Ощущеньице, надо сказать, то ещё! Меня покруживало и подташнивало, земля качалась, отказываясь быть твёрдой, в голове натужно гудело. Но я не только встала, но даже прошлась по палате до самой двери. Остановил меня истошный вопль проснувшейся медички:
- Куда? Лежать! Стоять! Не двигаться!
Растерявшись от обилия приказов, я сначала замерла, потом тихо и плавно опустилась на пол. Вот всегда говорю: не надо на меня орать! Я от крика цепенею и абсолютно дезориентируюсь в пространстве. И присела около притолоки я не столько от слабости, сколько от испуга. Нежные мы, это надо учитывать.
Соскоблив меня с пола, медсёстры бережно транспортировали почти безвольное тело обратно на лежанку, опутали проводами и позвали доктора. Тот пришёл, на ходу дожёвывая что-то,