Она пришла не за мной⁠⁠

Вилка со звоном летит на заплёванный пол, прямо к моим ногам. Даже не думая, я перехватываю поднос левой рукой, нагибаюсь, поднимаю её и кладу на столик перед девушкой, сидящей в угловой кабинке.

— Сейчас чистую принесу, секундочку, — бросаю я на ходу, пробираясь к дальнему углу зала.

Там уселась шумная стайка совсем молодых девчонок, которые уже минут двадцать ждут свою картошку и молочные коктейли.

— Не к спеху, — долетает мне в спину тихий, бархатистый голос. — У меня впереди вся вечность.

От того, как она это произносит, я на секунду замираю. Не потому, что эта фраза вышла как-то язвительно. Наоборот — слишком уж спокойно. Будто истинная правда. Вечность... Хорошо бы. У меня вот времени нет даже в туалет спокойно сходить.

Каждое божье утро я на ногах ещё до того, как блеклое солнце выползает из-за горизонта. Бужу внучку Танюшку, собираю её в школу, пока дочь отсыпается после очередной суточной смены. Потом отвожу внучку в школу, бегу по магазинам, прибираюсь в квартире, жую на ходу вчерашнюю стряпню, которую язык не поворачивается назвать едой, и ставлю вариться суп к ужину.

К моменту, когда надо забирать Танюшку из школы, кормить её, будить Аньку и переодеваться на работу, я уже чувствую себя выжатым лимоном. Будто отпахал полноценную смену. А потом я прихожу сюда, в эту придорожную забегаловку у шоссе, и корячусь тут до утра ради копеечных чаевых от сопливых малолеток, которые, дай бог, хотя бы полтинник сдачи на столе оставят.

Раскладываю перед девчонками их заказы. Изображаю на лице улыбку:

— Пожалуйста, дамы. Что-то ещё желаете?

— Дамы? Ой, девки, смотрите, какой он милый! — взвизгивает одна.

В лицо мгновенно бьет вспышка от смартфона, перед глазами плывут фиолетовые круги.

— Я это прямо сейчас в сторис залью!

— Нет, Катька, я первая!

— Да заткнитесь вы обе!

Девчонки хохочут, спорят, дурачатся — обычные сытые современные подростки.

— Всё нормально, девчат? — перебиваю я их щебет.

Они затихают, смотрят на меня и искренне улыбаются.

— Да, спасибо большое! А можно горчички?

— Горчицы? Фу, Лерка, ну и гадость! Картошку с горчицей? — кривится её подружка.

— Ничего не гадость, я люблю поострее! Нашу, русскую, чтоб прошибало!

— Сейчас организуем, — киваю я и иду к раздаче у кухонной двери.

Беру чистую вилку из ящика. Подхожу к шестому столику.

— Готовы сделать заказ? — спрашиваю, выкладывая прибор перед незнакомкой. Грязную вилку сую в карман фартука.

Эта девица будто из другой реальности сюда прилетела. Приталенное черное платье, дорогое вишневое пальто, укладка — волосок к волоску, несмотря на сырой осенний туман за окном. И это в богом забытом придорожном кафе. Во вторник ночью! А улыбается так, словно заранее знает, где у мужчины находится самое слабое место. Она косится на мой потрепанный бейдж.

— Иван.

— Да, это я. Иван Петрович. Отец дочери, дед внучки, холост.

Она едва усмехается, кивает:

— Красиво сказано. Целая жизнь в одной фразе.

— Ну, это далеко не вся моя жизнь, поверьте.

— Охотно верю.

— Ну так что, готовы заказать или ещё подумаете?

Она чуть наклоняет голову вперёд, и её улыбка меняется, становится острее, хищнее:

— А что порекомендуете?

— Смотря чего душа просит. Сладкого или соленого?

— Всего понемногу.

— Тогда берите то же, что и те пигалицы. Картошечку по-деревенски и молочный коктейль. Не прогадаете.

— Идёт. Только картошки двойную порцию.

— Сделаем. А коктейль какой? У нас сиропов целая куча.

— Крем-брюле. Настоящий, как в детстве.

Я невольно отступаю на шаг, разглядывая её. Крем-брюле? Откуда у такой молодой девки тяга к советской классике? Сейчас же все этот их матча-латте пьют или соленую карамель.

— Редкий выбор, — говорю. — Современная молодёжь такое уже не понимает. Помню времена, крем-брюле в стаканчиках по пятнадцать копеек, вкуснотища. А сейчас его и не сыщешь почти.

Она мягко щурится:

— Может, я гораздо старше, чем кажусь?

— Да ладно, — усмехаюсь я. — Паспорт-то с собой? А то вдруг вы пенсионное удостоверение в сумочке прячете?

— Знаешь, Иван Петрович... я действительно не так молода, как выгляжу на самом деле.

— Ну-ну. На вид вам лет двадцать восемь. Ну, тридцать — самый край. Извините за бестактность.

— Если бы я могла продать секрет своей молодости, я бы заткнула за пояс всех мировых олигархов, — тихо роняет она.

— Да уж, кто бы сомневался.

Её взгляд буквально буравит меня насквозь. Неприятно так. Будто душу мою потрошит, как окуня на разделочной доске. Обычно клиенты официантов не замечают, смотрят сквозь нас, как через пустое место. А эта...

— Ладно, — кашляю я, чувствуя, как от этого взгляда противно засосало под ложечкой. — Пойду отправлю заказ на кухню, пока вы не уговорили меня накормить вас бесплатно.

— Возвращайся скорее. У меня к тебе есть пара вопросов.

Я киваю, снова изображаю улыбку, но когда отворачиваюсь, она тут же сползает с лица. «Пара вопросов». Странно это всё. Оглядываюсь — она сидит, улыбается мне вслед и лениво вертит в пальцах пакетик с сахаром.

— Заказ готов! — хрипит из окошка раздачи повар Гена.

Я забиваю в терминал двойную картошку и крем-брюле. Чек со свистом лезет из принтера. Подхожу забрать заказ для углового столика — там сидит унылая пара, жует солянку и люля-кебаб.

— Слушай, Ген, — шепчу я, заглядывая в окошко. — Баба за шестым столиком... Тебе не кажется, что она из органов? Или проверяющая какая? Уж больно выспрашивает много.

Гена хмурится, вытирая волосатые руки о засаленный передник:

— Какая баба?

— Ну, которой я только что двойную картошку и коктейль пробил. Шестой столик, у окна.

Гена лениво косится в зал через прорезь раздачи.

— Не знаю. Спроси, когда она из сортира вернётся. Мне некогда, Вань, у меня люля горят.

— Что значит «из сортира»? — я оборачиваюсь к шестому столику.

Девушка всё так же сидит там. Перебирает пакетики с сахаром. Смотрит на меня.

— Да посмотри! Вон же она сидит!

— Посмотрел уже. Нет там никого. Работай давай, не греби мне мозги.

Я только качаю головой. Ругаться с Геной — себе дороже. Если он заведётся, вся смена полетит к чёртям. Отношу тарелки семейной паре.

— Что-то ещё?

— Горчички бы... — тихо просит женщина.

Тьфу ты! Я же той девчонке горчицу забыл принести!

Бегу к раздаче, наливаю в соусники ядрёную горчицу. Одну отдаю женщине, со второй спешу к шумной стайке девчонок. Девчонки вовсю подкалывают свою подругу Леру за то, что та макает картошку во всё подряд. «Да идите вы в баню!» — беззлобно огрызается Лера. Я невольно улыбаюсь. Молодость, глупость...

Иду мимо шестого столика. Вдруг тонкие пальцы цепко хватают меня за запястье.

— Уделишь минутку? — тихо спрашивает странная дамочка.

От неожиданности я дергаюсь, вырываю руку. И в этот миг внутри всё леденеет.

Мне, клянусь, показалось, что передо мной сидит вовсе не молодая женщина. На её месте, всего на долю секунды, возникло огромное жуткое существо. Костлявое, укутанное в тяжелый, пахнущий тленом черный балахон. Лица у него небыло — лишь глубокий чёрный капюшон, из которого на меня уставились два тусклых, багровых уголька.

— Полегче... — сиплю я, отшатываясь.

Шум в кафе на мгновение затихает. Несколько человек испуганно оборачиваются на мой вскрик. Я заставляю себя сделать глубокий вдох. Моргаю.

Никакого балахона. Та же девица. Красивая, холеная, глаз не оторвать. Никаких красных угольков. Я фальшиво улывабаюсь во всё лицо, безмолвно извиняясь перед залом. Посетители утыкаются обратно в свои тарелки.

— Ой, простите, — виновато улыбается девица. — Я иногда бываю слишком... осязаемой. — Она тихо смеется.

И от этого смеха у меня бежит мороз по коже. В её голосе мне теперь слышится вовсе не девичий смешок, а жуткий, похоронный хор, поющий сквозь человеческие стоны боли. Из её приоткрытого рта дохнуло чем-то сырым, как из давно заброшенного погреба.

— Ладно, гражданка осязаемая, — с трудом выдавливаю из себя я, отступая на шаг. — Давайте руки держать при себе. Хорошо?

— Хорошо, Иван. Извини. Сегодня меня зовут Эвелина. Можешь звать меня так.

— Отлично, Эвелина. Ваш заказ скоро будет. Может, чаю? Кофе?

— Нет, простой воды будет достаточно. Но я бы очень хотела, чтобы ты присел со мной. У тебя скоро перерыв? — Она бросает странный, оценивающий взгляд на стайку девчонок в углу. — Желательно побыстрее.

Мне очень не нравится, как она на них посмотрела. В этом взгляде было что-то холодное.

— Я занят, — отрезаю я. — Смена тяжелая, а я один в зале.

— Всего пару минут, обещаю.

— Что за вопросы у вас?

— О твоей жизни. О работе. О людях.

— Знаете, ваши вопросы кажутся слишком странными, — честно говорю я.

— Знаю, — она закатывает глаза. — Извини. Просто я коллекционирую истории. Это моя страсть. — Она снова смеется, и в ушах опять слишится этот потусторонний, плачущий гул. Меня аж передергивает.

— Заказ готов! — орёт из кухни Гена.

— Я сейчас, — говорю я и буквально бегу к раздаче. На душе кошки скребут.

Забираю огромную тарелку с картошкой и стакан с коктейлем.

— Гена, — тихо спрашиваю, — она всё ещё пялится на меня?

— Да кто — она?! — раздражается повар. — Нет там никого! Ушла твоя невидимка в туалет, наверное. У неё что, недержание?

— Да вон же она сидит! — злюсь я, показывая пальцем в щель.

— А, ну значит, вернулась, — огрызается Гена, даже не глядя. — Забирай люля, остывает!

Я несу поднос к шестому столику. Ставлю еду перед Эвелиной.

— Спасибо, Иван. И ещё раз прости, если напугала. Издержки профессии, понимаешь...

— И кем же вы работаете, если не секрет?

— Можно сказать, в ритуальной сфере.

— В ритуальной? В морге, что ли? Гробовщик?

— Нет. Но клиентов я им поставляю регулярно.

Я замираю. Внутри всё сжимается. Тревога начинает медленно заползать под кожу, затапливая тело страхом.

Она грустно вздыхает, заметив мою реакцию:

— Да... Привлекать внимание я умею, а вот с людьми ладить так и не научилась. Тяжелая у меня аура.

— Заказ! — снова кричит Гена.

— Приятного аппетита, Эвелина, — говорю я, пятясь.

— Иван Петрович, — она смотрит на меня почти умоляюще. — Присядешь после того, как отнесешь заказ? Буквально на пару слов.

Я колеблюсь. Вокруг люди. Если что, Гена на кухне с тесаком. Да и девка-то сама по себе мелкая, худая. Что она мне сделает? Может, у неё просто с головой не всё в порядке, а чаевые оставит хорошие. Девчонки-то точно ничего не заплатят сверх чека.

— Ладно, — сдаюсь я. — Сейчас отнесу люля, проверю столы и присяду на пять минут.

Отношу тарелку мужчине с книжкой по саморазвитию. Прохожусь по залу, подливаю воду. Наконец, сажусь на диванчик напротив Эвелины.

— Итак, у вас пять минут. Время пошло.

Она расплывается в счастливой улыбке, словно я ей миллион рублей подарил.

— Хорошо. Первый вопрос, Иван. Если бы ты снова стал ровесником тех девчонок... что бы ты изменил в своей жизни?

— Их ровесником? Ну уж нет. Мы в абсолютно разных мирах росли. Я даже представить не могу, как они живут.

— А ты удивишься, насколько их жизни похожи на твою в том возрасте. Поверь мне, я видела это тысячи раз. Времена меняются, а человеческая суть — никогда.

— Вряд ли, — качаю я головой. — В моё время не было этого вашего интернета и прочей дури. Если бы мои подростковые художества кто-то выложил в сеть, меня бы на следующий день из комсомола поперли и в тюрьму посадили.

— Ой, брось, Ваня. Ты не был таким уж плохим. Скорее, послушным. Напуганным...

Меня прошибает холодный пот. Лицо невольно кривится от страха.

— Откуда... откуда вы знаете, каким я был?!

Я дергаюсь, собираясь встать, но она мягко кладёт свою ладонь поверх моей руки.

И тут я ощущаю, то чего не ощущал никогда в жизни. Да и вряд ли кто-то из живых это ощущал.

Это не просто холод. Это смерть тепла. Словно из вселенной убрали всё звезды, оставив лишь ледяную пустоту сибирской тайги в полярную ночь. Перед глазами снова возникает чёрный балахон, и какая-то непреодолимая, древняя сила вдавливает меня обратно в кожаный диван.

— Я ещё не закончила, Иван, — тихо, но так, что всё внутри сжимается до размера атома, говорит Эвелина.

Она убирает руку. Тепло медленно возвращается в тело.

— Прости, прости, — шепчет она, возвращаясь к своему обычному облику. — Увлеклась. Проклятая страсть.

— Извините... — раздается робкий голос над ухом. — А можно нам счёт и контейнеры с собой? Мы на сеанс в кино опаздываем.

Я поднимаю голову. Вижу перед собой женщину, которая заказывала солянку. Она стоит бледная, испуганная, её взгляд постоянно дергается в сторону Эвелины, но как-то вскользь, будто там никого нет. И сама Эвелина на неё даже не обращает внимания. Её мёртвые, гипнотизирующие глаза смотрят только в меня.

— Да-да, конечно! Сию минуту! — вскакиваю я.

В сотый раз натягиваю улыбку. Но в это раз так сильно, что щёки сводит судорогой. Кажется, если я сейчас не буду улыбаться, то заору от ужаса во все горло. Бегу на раздачу, хватаю пластиковые контейнеры. Возвращаюсь, отдаю.

— Простите, что прервала ваш отдых, — тихо говорит женщина, забирая коробки. — Вы... вы к выступлению какому-то готовитесь?

— Что? — не понимаю я.

— Ну... вы так увлеченно разговаривали сами с собой. Я просто спросила. Извините. — Она пытается улыбнуться, но выходит жалко.

— А... нет. Просто некоторым клиентам нужен особый подход, — выдаю я, первое, что приходит в голову.

— Клиентам? — женщина испуганно косится на пустой диван шестого столика.

Я оборачиваюсь. Эвелина сидит там и машет мне ручкой.

— Ну вон же, девушка. С картошкой и коктейлем, — шепчу я, чувствуя, как на затылке шевелятся волосы.

Мужчина, который стоял рядом с женщиной, замирает с открытым ртом:

— Там же нет никого...

— Тихо, Толя, молчи! — бледнеет женщина. Она судорожно выгребает из кошелька две тысячи, кидает на стол, добавляет ещё пятисотку. — Спасибо за еду. Мы пойдем. Всего доброго. Берегите себя, Иван Петрович. Не перерабатывайте.

Они чуть ли не бегом устремляются к выходу, испуганно огибая шестой столик по широкой дуге. Их буквально трясет.

— Дяденька! — кричит одна из девчонок. — А можно ещё лимонада повторить?

— Сейчас, девчата, сейчас! — отзываюсь я.

Они прыскают со смеху, прикрывая рты ладошками. Смеются надо мной, конечно. «Дяденька»... Старый дурак. Ну и пусть. Лишь бы эта смена поскорее закончилась. Разливаю лимонад. Эвелина не сводит с меня глаз.

— Ну что, закончим разговор? — спрашивает она, когда я вынужденно прохожу мимо.

— Я всё, — качаю головой. — Устал. И времени нет.

— Как тебе коктейль, кстати?

— Вкусный. Как всегда. Лучший в этих краях.

— Вы часто у нас бываете? Что-то я вас раньше не видел. А такое лицо трудно забыть.

— Я умею сливаться с пейзажем, когда нужно, — она мягко постукивает пальчиком по столу. — Последний вопрос, Иван. И я уйду. Обещаю.

Я смотрю на кухню. Гены не видно — небось, уже начал мыть плиту, пока заказов нет. Девчонки в углу швыряются друг в друга картошкой. Опять мне убирать за ними. Без чаевых.

— Ладно, — вздыхаю я и снова сажусь напротив. — Задавайте свой вопрос.

Она переводит взгляд на девчонок, потом снова на меня. Её глаза темнеют, превращаясь в две бездонные шахты.

— Как думаешь... у кого из этих девочек самое многообещающее будущее?

— Откуда мне знать? Я их впервые вижу.

— Но у тебя есть жизненный опыт. Посмотри на них. Чисто интуитивно. Кто из них проживет самую яркую, долгую жизнь?

— Да чёрт его знает...

Она тихо, разочарованно вздыхает. Опускает голову. А когда поднимает — человеческое обличие окончательно осыпается прахом.

Нет больше красивого лица. Лишь чёрная бездна капюшона, два багровых, тлеющих уголька вместо глаз. И этот невыносимый, сводящий с ума гул. В нем сплелись миллионы людских голосов — плачущих, кричащих, молящих дать им ещё хотя бы минуту, секунду, сделать ещё один вдох...

Весь мир вокруг сжимается, покрывается инеем.

Я понимаю, что это конец. Мой час пришёл. Сейчас она заберет меня. Это сама Смерть, пришедшая за мной, в мою ночную смену в зачуханном придорожном кафе. Её ледяные костлявые пальцы касаются моей руки. В ушах мгновенно воцаряется мёртвая тишина.

— Я знаю, Иван. Стареть — это страшно. Поверь, я видела это слишком много раз. Мне просто нужен твой ответ. Один короткий ответ. И всё.

— Вань! — раздается вдруг крик Гены из кухни. — Хорош там самому с собой лясы точить! Иди помоги жироуловитель вытащить, засорился, сука!

Ледяной морок на секунду отступает.

— Всё хорошо, Иван, — доносится шёпот из под капюшона. — Иди помоги ему. Но сначала ответь. И я уйду.

Я судорожно сглатываю слюну. Встаю, поправляя фартук трясущимися руками.

— Та... которая с горчицей, — выпаливаю я. — Лера. Она.

Почему я это сказал? Сам не знаю. Просто предчувствие. Словно что-то толкнуло под руку. И зачем я вообще играю в эти игры с чудовищем? Это же сплошной, безумный кошмар.

— Спасибо, — шелестит голос Эвелины.

Я разворачиваюсь и почти бегу на кухню.

— Да что с тобой сегодня? — хмурится Гена, ковыряясь под фритюрницей. — Сам не свой. Лица на тебе нет.

— Да нормально всё. Клиентка просто странная.

— Какая ещё клиентка? Мужик с книжкой?

— Нет, за шестым столиком. Которой картошку носил.

Гена выпрямляется и смотрит на меня как на умалишенного:

— Вань, ты совсем кукухой поехал? Эту картошку ты сам туда отнес и полчаса перед ней сидел. Думал, себе взял, да аппетита нет. Ладно, хрен с тобой, держи люк.

Он хохочет. Я выжимаю из себя подобие улыбки. Мы поднимаем крышку жироуловителя. В нос бьет невыносимая вонь тухлого жира, что меня едва не выворачивает.

— Я пойду... девчонкам счет отнесу, — бормочу я, пятясь назад в зал.

— Давай, иди, — машет рукой Гена, увязая в грязи.

Считаю девчонок. Конечно, каждая хочет платить отдельно. Начинается эта канитель с карточками. Кое-как провожу платежи. Они забирают свои куртки, шумят, собираются на выход.

— Спасибо! Извините, что намусорили! — кричит на прощание Лера, та самая, «горчичница».

Она задерживается на пару секунд, собирая пустые корзинки из-под картошки, которые бросили её подруги.

— Всё нормально, девчата. Аккуратнее на дороге, ночь — опасное время, — говорю я.

— Хорошо, спасибо!

Я наклоняюсь, чтобы собрать разбросанную по полу картошку. Разгибаюсь — и у меня едва не выпрыгивает сердце из груди.

Вплотную к Лере стоит Эвелина. Почти касается её лица. И что-то быстро-быстро шепчет ей прямо на ухо. Подруги Леры уже выбежали на улицу, запрыгнули в машину, припаркованную у входа, и вовсю сигналят ей.

Эвелина мягко гладит Леру по плечу, разворачивается и медленно выходит на улицу.

— Эй! — кричу я вслед. — А заплатить?!

Лера вздыхает, оборачивается ко мне, растерянно трет виски:

— Что? Мы же заплатили... — Её лицо становится бледным, потерянным. — Ой, я хотела у вас что-то спросить... и забыла.

Договорить она не успевает.

Дикий, надрывный рев форсированного движка разрывает ночную тишину. В ту же секунду — визг тормозов и оглушительный скрежет сминаемого металла.

Никто даже не успел ничего понять. Фура, потерявшая управление на скользком ночном шоссе, вылетела с обочины и на полной скорости снесла легковушку. Удар был такой силы, что несчастную машину буквально впечатало внутрь кафе, разнеся в пыль огромные витринные стекла.

Взрыв. Осколки летят веером. Кафе заволакивает едким дымом, гарью, криками. Где-то шипит пробитый радиатор, разгорается пламя.

Гена выбегает из кухни, кричит моё имя, хватает меня за шкирку, помогает подняться. Потом бросается к Лере — её отбросило ударной волной, она жива, хрипит, пытается встать.

Но я практически не вижу их.

Мой взгляд прикован к смятому в лепёшку «Жуку». Сквозь разбитые окна машины я вижу их лица. Окровавленные лица девчонок. В их остекленевших глазах застыла растерянность. Они погибли мгновенно. Даже не успели ничего понять.

Ещё пять минут назад они смеялись, швырялись картошкой, просили лимонад... А теперь там, где бурлила жизнь, осталась лишь холодная пустота. И тишина.

А на парковке, прямо за полыхающими обломками, стояла Эвелина.

Всего на мгновение. А затем её силуэт начал растягиваться, темнеть. Хрупкие плечи раздались в ширину. Роскошные волосы поднялись вверх, рассыпаясь в дыму черной золой, и исчезли под огромным, капюшоном.

Красивое лицо оплыло тенью. Вместо него образовалась непроглядная тьма, сквозь которую были видны лишь два багровых уголка, тлеющих в самой её глубине.

Теперь это не красивая женщина. На парковке стоит огромная костлявая фигура в чёрном саване. В бледной, лишенной плоти руке она держит тяжелую, поблескивающую в свете фар косу.

Смерть смотрит прямо на меня.

Затем она медленно поднимает руку и машет мне. Широкий рукав балахона плавно колышется в дыму. Один красный глаз из-под капюшона лукаво подмигивает мне.

Забросив косу на плечо, фигура медленно разворачивается и растворяется в темноте придорожного леса.

Я перевожу взгляд на побледневшую Леру, которую Гена бережно усаживает на уцелевший стул. Девочка, которая должна была умереть сегодня вместе со всеми.

Но осталась жить. Просто потому, что любила горчицу.

Интересно, какое будущее ждёт человека, чью судьбу только что переписали в придорожной забегаловке, буквально на коленке?

Очень надеюсь, что оно будет счастливым.

И очень долгим.