Моя мертвая семья (2)⁠⁠

Очнулся он от того, что в глаза ярко светило солнце, и кто-то ласково водил ладонью по его волосам.

- Очнулся! – воскликнула Анна. – Слава богу! Ты как зомби дошел до Лизиной избы и вырубился!

Иван повертел головой – он лежал на толстом одеяле в Лизиной избе, и за окном был яркий сентябрьский день. Собака Маруся засопела сбоку, зацокала когтями по полу, прыгнула ему лапами на грудь, оттолкнулась и радостно гавкнула. Иван вскочил на своем ложе, схватил Анну за руку:

- Как ты..?! Нам надо в больницу! Эта чокнутая бабка…

Анна не дала ему договорить: она подняла просторную майку, и он увидел на ее животе еле заметные розовые следы укусов. Такие слабые, будто раны затянулись несколько лет назад. Натянутый, как барабан, живот спал, снова обнаружив стройную линии талии.

- Ты не представляешь, как хорош я себя чувствую! Я уже не помню, когда такое было!

Анна легко вскочила с пола, подпрыгнула. Иван окинул ее взглядом с головы до ног: волосы снова стали пышными, исчезла мертвенная синева из подглазий и висков, щеки налились деревенским пунцовым румянцем, в руках и ногах снова чувствовалась молодая сила.

- Не может быть, – пробормотал он. – И у тебя ничего не болит, не тошнит?

- Ничего не болит и не тошнит! – пропела Анна и затанцевала на месте.

- А ты что-то помнишь из целительства этой Анфисы?

- Помню, как руками надо мной водила… Как собака меня потом лизнула. Это настоящее волшебство, Вань.

Иван взъерошил волосы, потер лицо руками. Лишь бы это не было чудесным сном. Он просыпается, и Анна снова просит обезболивающий укол…

- Ну, поехали? – сказала жена.

- А Лиза? Где она? Надо попрощаться.

- Она довела нас до своего дома и вернулась к Анфисе. Сказала, что матушка после ритуала очень слаба, и она будет с ней несколько дней. Сказала, чтоб уезжали, и просила никому не говорить про это.

Провожала их только мохнатая Маруся, на прощание поставив лапы Анне на грудь.

***

По приезде домой их ждал неприятный сюрприз – в спальне обнаружилась теща, Ада Семеновна. Иван и Анна, стоя на пороге, с изумлением смотрели, как она копается в шкафу с одеждой, отлячив кургузый зад. Она была так поглощена своим делом, что не сразу заметила дочь с зятем.

- Ой… – вынырнула она из шкафа, смахнув прядь с потного лба. – А я в домофон звонила, звонила, не открываете. Думала, снова в больницу уехали. Решила вот своим ключом…

Пару месяцев назад Иван действительно дал ей ключ, поверив обещаниям заходить и ухаживать за больной дочерью. Но она так ни разу и не пришла.

- Что вы тут делаете? – с неприкрытой злобой спросил Иван.

- Да я тут… Вот, – она указала на кучку одежды на кровати. – Платья Анины хочу забрать. Летние, нарядные которые. Сентябрь теплый, как июль прям. Лене носить совсем нечего… Не обижайся, дочка, ты ж в больницах все время. Халатики я не трогала. А ты Анюта, хорошо выглядишь. Таблетки новые прописали, что ли?

Анна криво улыбнулась и молча вышла. Не в ее характере было осуждать мать, но Иван взбесился до белых глаз. Он взял какую-то тряпку из кучи вещей и хлестнул тещу по лицу.

- Вон отсюда! – взревел он. – Пошла вон!

Прибежала Анна с кухонным полотенчиком в руках, расширенными глазами уставилась на мать, глотающую воздух, и красного от ярости мужа. Иван схватил Аду за плечо и сильными тычками погнал к двери, вытолкал в подъезд и в спину бросил ее туфли. Сзади бежала и кричала что-то Анна.

- Сука… – процедил Иван, утирая лоб. – Какая сука!

- Зачем ты, – поморщилась жена. – Ну, мама такая… можно было бы привыкнуть уже.

- Она тебя уже со счетов списала!

Теща  была не из тех, кто любит всех своих детей одинаково. Она обожала старшую, Елену, а Анне всю жизнь доставались подачки, крохи внимания. Елену воспитывали в уверенности, что к ее ногам непременно ляжет весь мир, и девушка, выросшая без каких-либо талантов, откровенно некрасивой, как-то очень поздно поняла, что само собой ничего не придет. И это сознание ударило так больно, что старшая сестра Анны попыталась найти утешение в употреблении всяких веществ. Сначала она сказывалась простуженной, потом начала прогуливать без объяснений. Ее, конечно, уволили, и она еще полгода потрепыхалась, перелетая из конторы в контору, и ото всюду ее увольняли, как только впадала в очередной трип. Потом она уже перестала и пытаться, живя на деньги матери и иногда пропадая у таких же, как она, торчков. Анна до болезни давала деньги сестре – на реабилитации, на покрытие вечных долгов, на то, чтобы замять скандал с соседями, у которых она тиснула велосипед из общего коридора. Но из клиник Елена сбегала, воровала где-то снова, делала новые долги. И теща опять и опять приходила к младшей дочери и забирала деньги для Елены, как будто это было в порядке вещей. Иван пробовал протестовать, но Анна сказала, глядя на него, как раненая лань:

- Вань, она все-таки родная сестра. Ну не могу я иначе.

Когда Анна заболела, он еще надеялся, что теща переключится на младшую дочь, что ее материнские чувства хоть как-то всколыхнутся. Но все осталось по-прежнему. Ада Семеновна пришла к ней в больницу один раз, посмотрела, как из капельницы в вены идет выжигающая химия, и все тем же уверенным тоном попросила денег для Елены. Анна присылала ей фото, когда выпали волосы, присылала фотографии выписок из больницы, на что следовало одно и то же сообщение в мессенджере – «Да уж. Ну ты держись, Анюта». Иван ее ненавидел чуть меньше, чем болезнь жены.

***

Первое время ему снилось, как он просыпается и снова видит жену с выпавшими после химии волосами, с серой кожей и болезненной худобой. Ему чудилось, что поездка в Пижму, знахарка, избушка в лесу – все было мороком. И он вскакивал среди ночи весь потный, тяжело дыша. Анна же быстро забыла про болезнь, вышла из все чатов и групп по онкологи и весело бегала по магазинам, скупая новую одежду и косметику. Иван перед поездкой взял административный на работе, и теперь у них была уйма времени, чтобы просто наслаждаться жизнью. Они поздно вставали, долго пили кофе на лоджии, болтали, много целовались и почти каждый день занимались любовью. Иван почти забыл это ощущение молодой, упругой плоти под его рукой, забыл это чувство, когда сладкий жар устремляется в низ живота. Они стремились восполнить все потерянное время: гуляли в парке, кормили уток, ходили в кино и кафе. Укусы на теле жены почти исчезли, оставив после себя еле заметные бледно-розовые пятна. Анна хмурилась, когда он пытался поговорить об Анфисе, переводила разговор, будто решила полностью стереть воспоминания о болезни.

В одних из беззаботных будних дней они решили погулять по торговому центру неподалеку от их дома. Анна подкрасила глаза, надела летящее шифоновое платье, сапоги-казаки и джинсовый жилет. Иван театрально отвесил челюсть:

- Ты сногсшибательная!

Мегамолл был почти пустой в утро рабочего вторника, и они, спугивая сонных продавщиц, побродили по сияющим мрамором этажам. Анна мерила кружевное непрактичное белье, дорогие туфли на высоченном каблуке-стилете, какие-то кислотного цвета блузки и брюки. Иван сначала недоуменно качал головой, когда она, высунув голову из примерочной, звала его посмотреть. А потом вдруг понял – она не хотела сейчас покупать ничего обыденного, ничего повседневного. Это был ее праздник, ее ликование из-за того, что ей удалось избежать смерти. И они накупили кучу ненужного барахла, но такого красивого, радующего глаз. Потом он повел ее в кафе, притворяющееся итальянским. Столики и стулья были кованого черного металла, плитка на полу имитировала вытертые ступени какой-нибудь старой виллы в Тоскане. Кроме них в кафе была только одна пара – полный седой мужчина за пятьдесят и совсем юная девушка, которой стукнуло самое большее восемнадцать. Мужчина помешивал в ее кофе сахар, заботливо пододвигал салфетницу, и не успел Иван подумать, что это, наверное, отец с дочкой, как девушка придвинулась к мужику и лизнула в щетинистую щеку. Анна прыснула:

- Ты тоже сначала решил, что это папа с дочурой?

Иван рассмеялся, привлек к себе жену и поцеловал в теплый висок. Он ел пиццу и посматривал на девушку: волосы выкрашены в ярко-розовый цвет, яркие стрелки на глазах, пирсинг в губе и носу. Очень красивая. Она почувствовала взгляд Ивана и скорчила ему рожицу, сморщив изящно вылепленный носик.

- Ань, кажется, со мной флиртуют, – игривым голосом произнес Иван.

Но Анна не ответила. Она подняла ладони над пиццей и смотрела на руки, будто видела их первый раз в жизни.

- Эй, ты что?

Жена тихо прошептала:

- Что это?

Иван замер, глядя на нее.

- Откуда оно здесь? Оно же мертвое...

Он встряхнул жену:

- Очнись! Что с тобой?!

Анна вздрогнула и как ни в чем не бывало произнесла:

- Кажется, я объелась. Давай остатки домой заберем.

Он уверил себя, что это были просто последствия долгого нервного напряжения, и когда они вернулись домой, стряхнул неприятное впечатление, как собака капли дождя. Анна была особенно нежна этой ночью, и когда она уснула, прильнув ухом к его груди, Иван подумал, что впервые за долгое время он окончательно и бесповоротно счастлив.

Утром Иван проснулся от запаха свежего кофе. Он улыбнулся и пошел на кухню, с которой слышалось шкворчание масла и легкое жужжание чего-то, что он принял за блендер. Анна стояла к нему спиной, переворачивая сырники на сковороде, и он едва не закричал – жужжание издавали сотни мух. Толстенькие тельца врезались в окна, ползали по стенам, мельтешили в воздухе. На спине Анны, словно живая накидка, шевелился плотный слой зелено-синих мясных мух, из-за которых не было видно ткани ее домашней рубашки. Но она будто не замечала их. Иван бросился к окну, широко распахнул створки, размахивая полотенцем.

- Аня! – крикнул она.

Она обернулась, и Иван увидел, что и по лицу ее ползали три жирных мухи, отливавших зеленью. Иван с ужасом посмотрел на нее – она улыбалась.

- Давай завтракать, – спокойно произнесла она.

- Ты… тут куча мух. Ты что, не видишь? – глупо спросил Иван.

Она пожала плечами.

- Давай есть.

Иван выгнал остатки мух в окно, сел за стол. Анна накрывала, как ни в чем не бывало.

- Как ты себя чувствуешь?

- Отлично.

Жена порезала сырник, сунула в рот кусок и проглотила, не жуя. Она глотала сырники, заедала сметаной из банки, зачерпывая столовой ложкой. Иван смотрел на нее округлившимися глазами.

- Почему ты не жуешь?

- И так нормально, – пожала плечами она. – Я есть хочу. Очень.

Днем они отправились в парк, и Иван постоянно отгонял от себя мерзкое воспоминание – как зеленая муха неторопливо ползет через щеку жены. Они шли по деревянному настилу около озерца, и Анна остановилась, дернула свитер спереди, будто вытряхивая что-то из-под одежды. На настил плюхнулся серый комок, и Иван не сразу понял, что это была мышь. Дохлая мышь. Он с ужасом посмотрел на Анну, но та, словно ничего не случилось, сказала:

- Пойдем домой? Я такая голодная.

Она действительно много ела весь день, и вечером постоянно бегала к холодильнику то сделать бутерброд, то отрезать кусок сыра. Уже поздно ночью, когда Анна заснула, Иван долго лежал без сна и смотрел, как вздымается ее грудь. И он вдруг подумал, что впервые за весь их брак, даже за то время, что она болела, стала непривлекательной, даже уродливой – первый раз за все это время ему не хотелось ее обнять. От жены наносило каким-то душком, будто она долго ходила в несвежей одежде.

Иван проснулся среди ночи от негромкого металлического лязга, открыл глаза – в приоткрытую дверь просачивался свет из коридора. Он встал, вышел из комнаты и увидел, что Анна стоит, наклонившись над унитазом. Металлический лязг производила держалка для туалетной бумаги, которую она задевала бедром. Сначала ему показалось, что жена сует два пальца в рот, чтобы ее стошнило, но он сделал пару шагов вперед и понял, что она пальцами вытаскивала куски еды из горла и бросала в унитаз. Все что она съела, было пережеванным и непереваренным – в унитазе уже плавали кусочки сосиски и почти целый желток от яичницы.

- Аня… - с ужасом произнес он.

Жена кинула на него короткий взгляд и продолжила свое дело, будто в этом не было ничего особенного. Когда она вернулась в кровать, он снова завел речь о враче, но Анна только сказала:

- Я есть хочу.

Проснувшись утром, Иван обнаружил, что жены в постели нет. Он набрал ее номер, Анна не брала трубку, и он успел за несколько минут впасть в панику. Жена перезвонила через пять минут и испуганным голосом сказала, что потерялась.

- Я вышла погулять, шла, шла… Тут много людей, много продают цветов. Так шумно. Куда мне идти, Ваня?

Она расплакалась.

- Что ты видишь, опиши.

- Цветы. Палатки с цветами, много.

- Так, еще?

- Большое белое здание, высокое.

- Здание? Жилой дом?

- Нет, не думаю. Не настолько высокое. У него такая острая крыша и крест наверху.

- Церковь?

- Точно, церковь. Я слово забыла.

Церковь и куча цветов…

- Ты видишь рядом мост? Небольшая такая речка-срачка и мостик над ней?

- Да, да! Вижу!

- Стой, где стоишь, и не двигайся, я сейчас приеду.

Иван рывком натянул джинсы, спустился вниз и побежал к машине. Дорога к кладбищу была одной сплошной пробкой, и он на весь салон ругался ядреными матюгами, пробираясь на своей Шкоде к центральному входу. Анну он увидел сразу – она стояла, одетая в вывернутые наизнанку брюки, в теплом шерстяном свитере, так не подходящем к жаркому полудню. Растерянная, с округлившимися глазами, она держала в руках куртку, свернутую котомкой. Иван подбежал к ней, обнял, прижался губами ко лбу. И тут же отстранился и потряс ее за плечи:

- Что ты творишь? Зачем ты пошла сюда?

- Я хотела есть, - угрюмо ответила Анна.

- На кладбище?

Она промолчала, и он повел ее к машине. Дома Анна не выпустила из рук скомканную куртку и прошла с ней на кухню. Там она положила ее на стол, развернула, и Иван с изумлением увидел дешевые конфеты в бумажных обертках, кучу сушек и россыпь крупы.

- Это что… это тебе подали около церкви?! Ты что, просила милостыню?

Анна развернула конфету и проглотила в один момент. Она совал в рот сырое пшено, крошила в руках сушки и ела. И тут до Ивана дошло – это не милостыня.

- Ты это собрала с могил…

Анна кивнула и развернула очередную конфету.

- Я очень голодная. Хочу есть. Твоя еда не подходит.

- Моя..?

Иван тяжело опустился на стул, чувствуя, как ползет капля пота по спине. Что бы это ни было – последствия болезни, которая и не думала никуда уходить, или Анфиса что-то напортачила в своем ритуале, но это было за гранью его понимания.

- Аня… Давай сходим к врачу.

Она покачала головой.

- Это… Это же ненормально! Ты забываешь слова, ты не узнала кладбище, на котором мы с тобой были сто раз, у тебя гниет пища внутри, ты ходишь, как лунатик, в конце концов!

Анна смахнула с губ крошки:

- Я их слышала, Вань.

- Кого?

- Их.

Она указала пальцем на выложенный плиткой пол.

- Они мертвые. Но я их слышу.

Иван вбил в поисковик запросы «не переваривается еда», «тошнит непереваренной едой» и ему вывалились статьи, наперебой вещавшие о непроходимости кишечника. Но вопреки написанному Анна прекрасно себя чувствовала, рвалась на улицу гулять, хотя он после происшествия на кладбище боялся отпускать ее одну, тихо напевала про себя, завела ежедневничек, в котором что-то рисовала. Ивану казалось, что стоит только сходит к врачу, и он просто и ясно объяснит все, и нужно будет только съесть вот эту таблетку и вот эту. И все снова будет хорошо.

Хоть Анна по-прежнему была веселой и ласковой, она иногда забывала самые простые слова, порой замирала, как гончая собака, и прислушивалась, словно пытаясь уловить далекую мелодию. Ночью, когда ее голова занимала сове место на его плече, он принюхивался к ее русой макушке, и не чувствовал прежнего душистого запаха. От жены наносило затхлостью, будто мокрую половую тряпку скомкали и забыли в ведре.

Однажды утром его вызвали на работу, шеф в трубке, запинаясь, сказал:

- Слушай, понимаю твою ситуацию, но, может, заскочишь в контору на пару часов? Позарез надо.

Он заскочил. Выдержал сочувствующе-любопытные взгляды коллег, и на обрезанный вопрос шефа «Ну как там у тебя..?» ответил:

- Ничего пока. Держимся.

Иван с удовольствием окунулся в работу – проект, большой жилой комплекс в Казани, был почти полностью его детищем. За открытой страницей Архикада он совсем забыл свои горести. Домой Иван возвращался в приподнятом состоянии – ну вон же, люди строят дома и даже покупают их, и живут там со своими детьми, кошками, собаками, пожилыми родителями. Если в этом мире есть что-то нормальное, обыденное, то почему и ему не быть таким. Пусть скучным, обычным, но таким нормальным…

Он вошел в квартиру, с порога крикнул:

- Ань! Ты дома?

Она не ответила, но услышал какие-то воркующие звуки из спальни, толкнул дверь. Анна нянчила что-то черное, косматое, и он не сразу понял, что это собака. Премерзко воняло псиной и гнилой тухлятиной.

- Ути мой хороший, мамуля тебя сейчас покормит!

- Господи, где ты ее взяла..? Нам сейчас собаки…

Иван подошел ближе и осекся – собака была мертвой. Причем давненько так мертвой. В глазницах копошились белые толстенькие личинки, и одна шлепнулась на светлый ламинат.

- Где ты это взяла? – мертвым голосом спросил Иван.

- За мусорными баками нашла. Еле отыскала – голосок у нее очень слабый, лаять совсем не умеет. Хозяйка ее умерла, а наследники выгнали на улицу. А она еду добывать не может, ослабела. За ней дворняга погналась, искусала, и вот…

Анна приподняла голову небольшому черному пуделю, и Иван увидел, что на шее его зияет глубокая рваная рана.

- Она мертвая, Ань. Отдай мне.

Он протянул руку к собаке, но жена отпрянула:

- Я ее покормлю, и все будет нормально!

- О господи!

Иван на ослабевших ногах дошел до ванной, плеснул холодной водой в лицо. С этим надо что-то делать… Но что? Есть свободные специалисты по онкологическим больным, которых исцелила жутким ритуалом ненормальная старуха? На какое время ближайшая запись? Он усмехнулся, глядя на себя в зеркало, потом прошел в прихожую, покопался в гардеробной. Вынул обувную коробку и предложил Анне:

- Положи ее пока сюда. На балкон отнесем, а то вонь на всю квартиру.

Анна согласилась и перед тем, как зарыть коробку крышкой, покрошила туда одну из кладбищенских сушек. Иван решил, что выкинет пса ночью, пока жена спит, заведет будильник на вибро и выкинет.

***

Он проснулся от мягкой вибрации телефона, который лежал около подушки. Сел на кровати, увидел, что Анны рядом нет. Иван обошел квартиру, заглянул даже в гардеробную. Дома ее не было. Он схватил телефон – ею снова наверняка овладел этот странный припадок, похожий на транс лунатика. Иван набрал номер, но знакомая мелодия послышалась из спальни, телефон Анны лежал на полу около прикроватной тумбочки. Он выглянул в окно – машина их была на месте. После приступа паники он начал набирать телефон полиции, хотя краешком сознания понимал, что вряд ли кто-то будет искать его жену на ночь глядя. И в этот момент услышал, как открылась входная дверь. Он бросился в прихожую, увидел босую Анну в плаще.

- Где ты была?

- Мне надо было, – ответила она, и между бровей ее взбухла морщинка, как бывало всегда, когда она решала сложные вопросы.

Анна сняла плащ, и Иван заметил, что ткань на месте карманов пятнает что-то бурое, темное.

- Что это? Ты поранилась?

Он бросился к ней, быстро ощупал.

- Все нормально.

Анна засунула руку в карман плаща, вынула пригоршню какого-то крошева. Иван схватил ее за запястье, и она слегка разжала пальцы. На ее ладони лежала кучка зубов с кровавыми ошметками на корнях и какие-то полупрозрачные пластинки, тоже все в крови. Через секунду он вдруг понял, что это были ногти. Сорванные ногти.

- Где… где ты это взяла?

Анна пожала плечами.

- У тех, кому это не нужно.

- Кому? Кому не нужно?! Господи, Анна, что ты натворила?!

Жена высыпала свой жуткий улов на лоджии в пустую майонезную баночку и поставила рядом с коробкой с мертвым псом.

- Я отдам это тому, кому нужнее.

Она залезла в кровать с грязными ногами и мгновенно уснула. А Иван до рассвета смотрел на майонезную банку и курил в открытое окно на лоджии.

Моя мертвая семья (3)