Политика
Минфин предложил резко увеличить штрафы за незаконный вывод капитала за границу
И вот он, этот звук. Не скрежет, не гром, а тихий, всепроникающий шорох, будто гигантский, спящий в сердцевине континента слизень наконец-то пошевелил веком, покрытым вековой пылью и окаменевшими мухами. Великий Хранитель Шлюзов, Держатель Всех Счетов и Повелитель Бумажных Потоков, который десятилетиями дремал в своей янтарной зале, убаюканный тихим журчанием ртутных артерий, по которым утекало само время, сгущенное до состояния золота, – он икнул во сне. И эта космическая икота отозвалась дрожью в каждом кабинете, в каждой конторе, где маленькие гомункулы в серых пиджаках привыкли считать эту дрему вечностью.
Годами, десятилетиями, под его мерный храп, реки текли вспять. Не вода, о нет. Реки жидкого солнца, эссенции руды, сжиженных лесов и кристаллизованных урожаев. Они устремлялись вовне, прочь из дряхлеющего тела Левиафана, сквозь тысячи потайных капилляров, прочерченных на пергаменте лжи. Каждый такой пергамент был корабликом, маленькой ядовитой каравеллой с выдуманным флагом, на борту которой сидел карлик с фальшивым именем, и вез он в трюме не специи, а сгустки чужого времени, чужих жизней, чужих несбывшихся надежд. И никто не бил в набат. Хранитель спал, а его жрецы пировали на берегу, обмакивая черствый хлеб в эту золотую реку и смеясь так, что тряслись их тройные подбородки.
И вдруг – пробуждение. Не от угрызений совести, боже упаси. Совесть – это рудиментарный орган, который у них атрофировался еще в стадии личинки. Пробуждение от голода. Гигант проснулся, потому что река обмелела. Он облизал сухие губы и понял, что пить почти нечего. И тогда он, едва разлепив один глаз, мутный, как застоявшаяся вода, издал указ: кораблики теперь плавать не должны. А те, что поплывут, будут обложены таким проклятием, такой анафемой в цифрах, что их капитаны превратятся в соляные столпы прямо у штурвалов.
Это театр абсурда, разыгранный богами с похмелья. Это как если бы главный вампир, высосав досуха половину деревни, вдруг собрал уцелевших и начал читать им лекцию о вреде малокровия и важности здорового кровообращения. Он стоит на трибуне, с губ его капает чужая жизнь, а он грозит пальцем и говорит: «Ай-яй-яй, нельзя пускать кровь без уважительной причины! Отныне все должно быть по закону!» – по закону, написанному им вчера вечером на салфетке, испачканной все той же кровью.
И вот они, дети этой системы, этой вечно пьяной, вечно беременной и вечно голодной праматери. Их годами отучали от вкуса настоящей еды. Им запретили сады, где растут сочные, живые плоды, и велели питаться серой кашей забвения, которую варят в огромном общем котле. Это хрючево из переработанных лозунгов, перемолотых обещаний и пыли, соскобленной с портретов вождей. Оно не питает, оно лишь заполняет пустоту в желудке, вызывая сонливость и покорность. А теперь, когда каши в котле становится все меньше, им говорят: «Дети мои, вы должны есть еще меньше и радоваться этому, потому что кто-то ворует нашу кашу! Мы поймаем этих воров и заставим их вернуть каждую крупинку!»
Но дети смотрят не на воров. Они смотрят на поваров, на саму Праматерь, которая, отвернувшись, втихаря жрет черную икру ложками из нефритового ведра и запивает ее слезами тех, кто поверил в ее сказки о справедливости.
И вся эта реальность – лишь нагромождение таких вот бумажных корабликов, плывущих по реке времени. На одном написано «Закон», на другом – «Безопасность», на третьем – «Будущее». Но если заглянуть в трюм любого из них, там окажется все то же – пустота, переложенная фальшивыми ассигнациями, и тихий смех карлика с несуществующим именем. Великий Слизень проснулся не для того, чтобы навести порядок. Он проснулся, чтобы сожрать тех, кто мешает ему единолично пить из мелеющей реки. И когда он напьется, он снова уснет. А под его храп новые кораблики, из новой бумаги, с новыми именами, тихо отчалят от берега. Потому что такова природа этой реки и этого сна.