Лисья тропа. Глава 4. Север. Часть 26⁠⁠

Воевода сник на северной земле. С кем такого не бывает, когда ты больше не ведешь за собой всех людей, а присоединяешься к большему отряду? Кто бы остался уверенным в своих силах, когда каждый так и норовит переманить твоего конюха и больше не слушает тебя, а все поглядывает за спину, где стоит и думает о чем-то своем хилый мальчишка?

Кто бы смог держать себя в руках и вести достойно, когда и конунг, и его ярл так и норовят поддеть. Пусть и не напрямую, пусть через вопросы о его краях, князе или о чем-то другом. Но кто бы выдержал такое, да еще в землях, что никогда не станут родными?

Лихо привык быть ведущим, быть главным и единственным правым. А тут он имел право лишь на одно решение – встать в ряды конунгова войска, чтобы защитить его город, или отказать в просьбе и отправиться назад – в Славгород.

Он выбрал первое и теперь сомнения о правильности решения терзали его не меньше, чем крапивные укусы.

- Может, еще раз подумаешь, чтобы перейти к нам в отряд? Послужишь конюхом, поглядишь, что тут и к чему, научишься держать оружие в руках, а там, может, и ко мне в отряд пойдешь, - на самой кромке луга при конюшне, ярл решился на очередную попытку. – Мы тебя не обидим и шутить не будем о тебе или твоем виде. Все были нескладными юнцами, а теперь вот погляди – на правильных харчах и добрых боях, вымахали и окрепли. Может, и тебе только того и надо?

- Не могу.

- Да, я помню про твой долг. Мы его выплатим сполна. Сколько ты еще должен Лиху? Да и нужен ли тебе этот конь? Мы тебе другого подберем, ничем не хуже.

Я снова отрицательно мотнула головой и направилась на звуки женского пения. Они все еще не спали и все еще творили свое колдовство, недоступное мужчинам и мне.

- Подумай все же, - вдогонку произнес Харальд, посветил еще немного мне в спину, думая, что сама я не дойду, развернулся и отправился прочь.

Отчего все так хотели переманить меня к себе?

Мне всегда казалось, что хорошо сложена и могу стать отличным воином в рядах любых княжеских войск. Что сойду за доброго молодца и буду прославлять имя своего рода и брата, что сам не способен даже ногой пошевелить. А вышло вон как – сложением я не крепче Светика (самого молодого в лихой дружине), никто не может понять, откуда во мне столько силы, да и пошутить о детских вещах, что мне несут на зиму, стало уже традицией.

Возможно, для степняков я и вправду казалась крепким воином и сильным противником. Гадар учил, что не в мускулах главная соль, а в уме и ловкости. За что стоило его благодарить, ложась спать каждую ночь. Оттого никто и не думал нападать или с легкостью победить меня в Саррунде. Но в Дарагосте, да и в Славгороде, мне отведена роль хлипкого, нескладного конюха.

И мне это нравилось. Нравилось, что никто не возлагал больших надежд, не требовал хватать оружие и идти вперед, чтобы защищать жизни. Все это можно делать тише, не выделяясь на фоне других. Потому-то мечтать о воинской славе больше не хотелось.

- Снова ты, - с усмешкой заметила бабушка Хильда, разглядев меня прежде остальных. – И чего тебе не спится-то?

- Я за рубахой.

- И все?

- Все.

- Ну, иди тогда бери свои вещи, мы сожалеть не будем.

- А должны?

Над столами тут же повисло молчание. Все уставились на нас. Будто сейчас случится что-то страшное – что старая северянка перейдет на брань, а то и встанет, чтобы отвесить мне оплеуху.

Но никто и подумать не мог, что она лишь рассмеется и кивнет:

- И то верно. Чего жалеть-то. Дальше мы справимся своими силами. И все же каждый здесь благодарен тебе за помощь.

Женщины за столом закивали, как по знаку. А Анна скромно улыбнулась и убрала глаза.

- Помощь нужна? – коротко буркнул Веллос, вставая из-за стола и аккуратно подхватывая последнего малыша, так и уснувшего на лавке, рядом с ним.

- Справлюсь, - так же коротко отказала я, отрицательно мотнув головой.

Молодец одобрительно кивнул и направился в конюшню, непроизвольно составляя мне компанию.

Здесь больше не пахло лошадьми, будто никогда их тут и не было. Зато пахло уютом, теплым молоком, детским потом и свежевыстиранными вещами. Когда северные женщины успели все здесь обустроить, что я не успела даже заметить, пусть и покидала их не так часто и не на так уж долго?

Веллос снял с ближайшего денника большое и тяжелое одеяло, бросил на меня вопросительный взгляд и, слегка замявшись, отправился дальше.

- Давай, - правильно поняв его немой вопрос, я протянула руки и приняла крепко спавшего малыша.

Мы быстро закутали его в одеяло, завернув, будто младенца, уложили рядом с другими уже давно сопевшими и гревшимися друг о друга детьми и вышли из стойла, разбредаясь по своим делам.

Мне нравился этот хорошо сложенный и сдержанный молодец. Он не говорил лишнего, хоть при первом знакомстве вел себя слишком заносчиво и самоуверенно. Однако теплый суп и мирная беседа, как обычно, сложила с него все лишнее, оставив только добрую натуру и теплое сердце.

На деннике все еще висела рубаха Лиха, а по стойлу был разложен мой скарб. Всего и вещей-то, что изрядно похудевший кошель, полупустая котомка, да поношенная одежда, полученная либо в дар, либо с чужого плеча.

Я улыбнулась своим мыслям, ловко натянула рубаху, снова затянула жилетку потуже, набила котомку оставшимся скарбом и перебросила ее за спину. Ни седло, ни упряжь мне не показались такими уж нужными, чтобы тащить их через двор до нового ночлега. На Перунчике можно скакать и без всех этих излишеств.

Снова пришло чувство, как в тот день, когда мои стопы направились в лес, чтобы надолго потеряться на Юге. Но тут же развеялось, оставив на сердце лишь ощущение легкости и запала.

- Утром проведаешь? – бабушка Хильда все же вырвалась к заветной лавке и уже окутала себя ароматом лугового табака, дарящего ощущение света и свободы.

- Нужно? – уточнила я, погружаясь в этот дым и образ, что он создает.

- Как хочешь, - пожав плечами, ответила старушка и продолжила пыхтеть трубкой.

- Меня ждут в чертогах.

- Сейчас?

Я усмехнулась ее простоте и отрицательно покачала головой:

- Утром.

- Быстро идешь, детка. Очень быстро, - задумчиво заметила бабушка Хильда и снова уставилась на небо.

Там уже давно горели звезды, недоуменно разглядывая столы на лугу, где женщины все еще пели вечерние песни и что-то плели, вязали, штопали и нарезали про запас. В эту пору спали даже мужчины. Но здесь царила жизнь, будто завтрашнего дня не наступит и хочется оставить своим детям больше, чем в силах любого человека.

В их голосах не слышалось тревоги, лишь ласка и покой. Но пальцы путались, иглы дрожали в руках, а голова все ниже и ниже опускалась к рукоделию, чтобы разглядеть очередной стежок.

- Видишь, как они стараются? Они хотят подарить своим мужчинам обереги, будто это защитит их от стрел и топоров полярников. Будто они выживут лишь потому, что на их груди будет висеть тряпица с заговоренной землей, - старушка беспокойно поглядела на стол, перевела взгляд на меня и вздохнула. – Но так не бывает. Богам нет дела до каждого из нас сейчас. Сейчас они сами бьются друг между другом, отстаивая жизни целых народов.

Старая северянка хорошенько затянулась, выдохнула большой клуб дыма, будто он занимал все ее тело, как сосуд, и ухмыльнулась:

- В старые времена наши прародители неплохо общались с Богами. Им ничего не стоило заручиться помощью и отправиться в бой, на защиту своих земель, зная, кто стоит за их спиной. Люди сами справлялись со спорами и нападками соседей, получая достаточно опеки от тех, кто создал их. Со временем нас стало слишком много. И Боги больше не могли ответить на зов каждого. Создать себе подобных не под силу даже им. Поэтому они стали больше слушать, но меньше делать, тщательно отбирая тех, кому по-настоящему нужна помощь, - табачный дым все же сделал свое дело, погрузив меня в зеленое поле, поросшее сорняком и травой, оставленное людьми то ли на отдых, то ли навсегда. – Временами Боги, в беспокойстве и заботе о своих детях, выходили в люди. Мать-Земля приходила к жницам и танцевала с ними до утра, даря детей и урожай. Отец-Небо отправлялся в долгий путь, чтобы подсобить советом пахарям и проведать лесовиков, берегинь, да и про прочих духов не забывал. Сын его Гроза и Тучи реже появлялся на глаза людей, но в пору войн говаривали, что в самом разгаре битвы то там, то тут блистала молния – то был он, помогал правым, защищая от врага.

Я будто видела все, о чем рассказывала старушка. На поле появлялись люди, пробегали кони, происходили сражения. Все вокруг жило, поле то порастало травой, то снова было выкошено, чтобы дать новую жизнь или отобрать старую. Здесь люди убивали друг друга, тут же плясали и рожали. Я видела и счастливых, и несчастных, и решительных, и трусливых, и могущественных, и слабых. Они были разными, но кто из них был Богами, а кто простыми людьми? Все путалось, превращаясь в бесконечный круговорот, сквозь который слышался голос бабушки Хильды:

- С каждой зимой нас становилось все больше и больше. А места оставалось столько же, как и еды, воды, да и урожая. Земля не могла дать больше, чем уже давала. Оттого люди начинали расходиться, искать новый путь, новый дом, новое спасение. Где им не придется бороться за единственный кусок хлеба. Где они смогут жить свободно. Но куда бы они ни шли, их там уже встречали другие люди. А Боги не могли дать совет каждому, кто его просил – слишком много ртов кричит в одни уши. Никто бы не справился. И тогда их собственные дети стали создавать других Богов, более мелких, более бесполезных и уже ненастоящих. Они отказались от тех, кто есть уже, в угоду тем, кто больше походил на людей и давал ответы устами «избранных». Так мы перестали нуждаться в наших Светлых Богах, создав Темных или Мелких, кому как повезло.

На поле появилась ограда, после дом внутри нее. Со временем он разросся, ограда стала выше, переросла в настоящую стену, обросла камнем, закрыла от моего взора все, что происходит внутри. Из-за ворот вышли люди. Их было не меньше десяти, они опустили головы, прикрыв их тряпицами, за последним на привязи шел мальчик пяти зим от роду, он спотыкался, падал, рыдал, его тащили по земле, давали пинка и тянули дальше за собой:

- Со временем эти Боги стали реальней, чем наши – Светлые – и им было недостаточно простой веры в них. Они требовали другой пищи, более сильной, более темной, более зловещей. Им стали отдавать в жертву сначала кур, потом коров, а потом детей. Тех, кто приглянется «избранным», на кого укажет божий перст. И это считали правильным, никто не желал думать иначе. Боги требуют жертву не ради забавы, а ради защиты, ради сил, которыми они поддерживают жизнь в них. Светлые Боги не могли вразумить своих детей, что нет места жестокости в их сердцах, что нет места жертвам среди богов. Только дары и только любящее сердце способны позволить им жить и процветать. Но никто не желал слушать их, зная, что этот путь слишком сложен и тернист. А один пятизимний мальчишка или девчонка, отданный однажды осенью, позволит прожить им в мире и достатке до следующего урожая. Это было проще.

Люди остановились, подняли руки к небу, потом опустили их к земле, упали на колени, пригибая голову мальчика к самым корням большого дерева, и принялись что-то бормотать. Вскоре слова иссякли, как и рыдания жертвы. Он больше не плакал и даже не всхлипывал. Он смотрел на ствол пустыми глазами и тянул к нему руки, будто к матери.

Мальчик подошел к дереву, обнял его, как отца, а люди лишь связали его, навсегда объединив со стволом.

Они ушли, оставив мальчика и дерево, а солнце заволокло крепкими тучами. Светлые Боги не хотели видеть этого. Но и помочь не могли – у них больше не было сил на столько деревьев и детей.

- Так люди сами стали для себя богами. Они перестали слушать тех, кто породил их, отдавая предпочтение тем, кто создан ими самими, - голос старушки стал тяжелее, но в то же время громче, будто она встала над моих ухом и уже шептала в него. – Они выбирали меньшее зло, оправдывая себя, спасением большинства. Но им все равно не хватало ни земель, ни еды. Они отправлялись дальше, отбирали, отвоевывали, порабощали. Они делали то, чему никто их не учил, но что было в их сердцах – жестокость.

Дерево зеленело, теряло листву и снова обрастало почками на моих глазах. Его ствол становился шире в обхвате, а ветви его тянулись к небу, желая за него ухватиться и завладеть им, как и теми детьми, что привязывали к нему каждую осень.

Я смотрела во все глаза, удивленно разглядывая каждую морщину на коре, будто на лице древнего старца. Но не было в нем мудрости, лишь жажда – желание жить и пожирать все вокруг. Его корни расходились во все стороны, будто огромная паутина, самого ненасытного паука.

- Они отправились на юг, зная, что там солнце светит дольше, что весна туда приходит раньше, что там найдется еда для каждого. Но через пару дней пути их встретило первое жилище. То были чужаки, были другие жители, которых и быть не должно. Потому что земля принадлежит только им и жить на ней никто иной не может. Избранный спросил совета у новых богов и передал их слово людям – забирать все, что будет встречено на пути. Потому что это их земля, их еда и их теплые вещи.

Я видела, как небольшая группа людей, внимательно слушала мужчину в темной рубахе, опущенной до земли. Он воздевал руки к ночному небу, тыкал в огонь, что тут же уводил свое пламя подальше, а после топтал землю, будто она должна расколоться под его ногами.

Все внимали его словам, все кивали ему в ответ и в их глазах распалялся огонь, больший, чем в костре.

Они вставали, хватали оружие и бежали навстречу новой еде и новому дому. Они отбирали у мирных то, что им принадлежало, нападали на детей, отдавали их в жертву своим богам, славя их имя, вырывали из безжизненных рук оружие, одежду, еду, врывались в дома и объявляли их тотчас же своими.

А среди происходящего стоял тот самый мужчина в черной рубахе, воздевал руки к небу и кричал что-то, будто желая, чтобы его слова услышали так же явно, как я сейчас слышала бабушку Хильду, все еще сидевшую и курившую рядом со мной на лавке:

- Но им скоро становилось мало. Ведь избранный не учил их тому, чему могли научить Светлые Боги. Он молчал о возделанных землях, о ягодах, растущих в лесах, о пшенице, что может заколоситься на месте выжженной. Он слушал только своих выдуманных богов, а те требовали жертв и идти вперед, туда, где найдется новый дом, новая одежда и новая еда, которую не нужно взращивать, ради которой не нужно возделывать землю, можно просто отбирать силой. Его боги учили только одному – чем ты сильнее, тем больше имеешь. Оттого как только в новой деревне все заканчивалось, они убивали слабых и раненных, чтобы с новой силой и новой надеждой отправиться дальше на юг, где есть место с нескончаемыми благами.

Люди на моих глазах убивали тех, кто еще пару дней назад сражался с ними плечом к плечу. Они снимали с них целую одежду, сбрасывали тела в яму и поджигали их, не отдавая ни почестей, ни своих слез.

За их спинами оставались лишь горе, потери и пламя. А ярость, жажда и жадность делали их сильней тех, кто хотел лишь защитить себя и семью. Оттого каждая новая деревня становилась пожарищем, где никогда не заколосится пшеница и не зацветут цветы у старенькой корчмы.

- Светлые Боги не были способны остановить тех, кто больше не считал их своими праотцами. Они не могли и спасти молившихся о помощи изо дня в день – и тех, и тех было слишком много, - продолжая бубнить мне под ухо, бабушка Хильда понизила голос. – Оттого они стали держать совет – как спасти своих детей, но не навредить беззащитным. Гроза и Тучи, что разит молнией, убивая глупцов на месте, предложил войну. Но не все хотели того же. Мать его Земля просила одуматься, брат его Солнце смурнел на глазах, прячась за тучами, что могли потопить все земли вокруг. Но Отец-Небо все же решил, что без войны не обойтись. Хоть биться они будут не с людьми, а с богами – с теми, кого люди создали по своему образу и подобию. А чтобы на это время не оставлять своих детей без пригляда, все решили подарить по сыну или дочери тем землям, что они защищают. Так в одну дождливую ночь они вручили своим избранникам на земле семя и знак, чтобы те привели в мир божьих детей.

Вокруг сверкала молния, но из-за дождя, лившего плотной стеной, мне было сложно разглядеть одинокую фигуру. Женщина или мужчина? Старик или молодец? Дождь скрывал от меня все, кроме окна, что стало маяком для путника и двери, такой желанной для уставших и промокших бродяг.

Дверь закрылась за гостем, а я вернулась на лавку, где старушка вытряхнула остатки табака и пепел из трубки, ехидно ухмыльнулась и внимательно поглядела на меня:

- Так Боги оставили нас, чтобы помочь и защитить. Нам же остается только бороться и держаться, пока там, - она ткнула пустой трубкой куда-то в пустоту. – Не завершится главная битва времен и мира.

У конюшни воцарилась тишина. Мы молча глядели в небо, считая звезды и думая, где же сейчас наши Боги, как бьются, на чьей стороне перевес? И поможет ли это нам в завтрашней битве?

Внезапно я поняла, что это случится завтра. Что едва Солнце поднимется на три пальца, едва осветит собой южные стены, как первый полярный отряд нападет на сонных, уже изрядно уставших стражей, не давая им возможности даже выставить перед собой оружие.

Перед взором отрылась картина, где высокие воины, облаченные в кожаные жилетки, подбитые мехом и наброшенные на голые плечи, с острыми, дикими и жадными газами бегут на стену, крича что-то на своем языке. А там, позади них, где-то глубоко в лагере стоит все тот же мужчина в черной рубахе, воздевает руки к небу и шепчет, шепчет, шепчет. Потому что ему не нужно кричать, его боги услышат его и без слов…

- Иди, - осторожно прервала мое видение пожилая северянка, похлопала по плечу и ловко спрыгнула с лавки. – Тебе нужно поспать и рассказать все конунгу. Он поймет, - она погладила мою руку, будто впервые ее увидела и улыбнулась так нежно, что по спине побежал холодок. – Он поможет. Только прежде, обязательно поспи. Еще есть время. А тебе потребуются силы. Много сил…

Бабушка Хильда ловко развернулась и отправилась обратно к столам, хлопая в ладоши и возвращаясь в свое привычное состояние:

- И чего это вы тут все еще сидите? На небе звезд, как песка на берегу! Если вы не поспите, то чем же вы поможете своим мужьям? Как вы накормите собирающихся в битву? И как ваши тревоги в обережном мешочке спасут воинов? Идите уже спать! А ты, Ясна, иди к себе. Уверена, что на твоей кухне тоже нужны руки, если ее еще не заперли.

- Все уже спят, - осторожно возразила молодуха.

- Вот и тебе пора туда же. Все, вечерки заканчиваем. Всем пора по постелям! Вон и конюх уже ушел, никто не помешает отойти ко сну.

Я улыбнулась на слова старушки. Ее тону. Ее способности смущать и распоряжаться, говорить грубо, но так четко и точно, что все могли лишь благодарить за это. И никто не возражал, даже чужаки, повстречавшие ее вечером, сейчас следовали приказам, будто она была им матерью, а не простой старушкой, умеющей только тыкать трубкой и указывать, что делать другим.

Мне прежде не приходили такие видения. Не припомню и того, чтобы так явно видела рассказы стариков, когда те делились историями. Даже Арила с Гадаром, яркие и щедрые на описания и слова, не давали полной картины. Я додумывала, дорисовывала, представляла. Но то, что происходило сейчас, на лавке у небольшой конунговой конюшни – иное.

Я и вправду там была. Видела своими глазами, а не представляла. Могла потрогать дерево, если бы решилась протянуть руку, смогла бы разглядеть мужчину в черной рубахе, если бы остановилась на мгновение, а не отвела взгляда. Все было настоящим. И мне выделили место, чтобы увидеть историю, которую бабушка Хильда давно хотела рассказать.

Видать, пришло то время, о котором твердили все вокруг – и та знахарка в Саррунде, и Гадар после нее, и тот путник, что стал чаще встречаться в пути. Даже эта ворчливая северянка что-то говорила про время и пору. Может, для того Светлые Боги и привели меня сюда?

Не хотелось верить, что их и вправду нет сейчас рядом, а по земле бродят лишь их дети, на которые возложена судьба всех людей. Да и кто бы то мог быть? Харальд? Элтур? Лихо? Сам конунг? Чьим матерям вручили знаки? Кто был тот человек среди дождя? И когда?

- Ты задаешь много вопросов. И так скоро, что никто не сможет ответить на них даже при большом желании.

Я открыла глаза и удивленно сощурилась, пытаясь защитить их от яркого света, бившего со всех сторон с такой силой, будто меня окунули в солнце.

Мир сиял и искрился вокруг, не давая возможности оглядеться по сторонам и рассмотреть, что же есть рядом и кто говорит сейчас со мной.

Хотя голос казался мне знакомым. Он будто привет из тех времен, когда самой большой моей заботой были девки у колодца и молодцы, приходившие в деревню ради дива – девицы с крепкими кулаками.

Но голос не принадлежал ни дядьке Фанасу, ни отцу или даже диковинному путнику, что успел заворожить меня своими синими глазами и доброй улыбкой. У него было лицо, но я не могла вспомнить его. А найти, разглядеть сейчас, среди всего этого сияния и вовсе стало невозможно.

- Выбери один вопрос и задай его, тогда получишь ответы на все другие без лишних слов, - он ухмылялся, но по-доброму, будто над глупым щенком. – Но думай хорошо, ведь у тебя есть только один шанс все понять и узнать. Другого не будет.

Верно, мне уже давали такую возможность. От меня уже ждали вопрос, но только я промолчала и удивлено глядела на него, не зная, что спрашивать, когда и так все ясно.

Теперь же ясности не было вовсе – лишь сияние вокруг и добрый, но хитрый голос лесовика. Свет стал чуть слабей, давая моим глазам отдых. В нем проступали контуры и тени, по которым все еще сложно угадать, сколько здесь людей и все ли здесь друг другу помощники?

- Будь осторожна в своих словах, - снова заметил лесовик, перекидывая соломинку с левого уголка рта в правый.

Я улыбнулась ему. На этот раз мне никуда не нужно торопиться. Все это сон и есть время, чтобы появились правильные слова пока рассвет не разбудит меня.

- Если нам не надоест, то так оно и выйдет, - будто читая мои мысли заметил ночной гость. – Солнце не будет тебя ждать. У него и своих забот достаточно.

И тут он тоже был прав – времени все равно немного, хоть мне и давали возможность хорошенько подумать над вопросом.

Я проморгалась, огляделась по сторонам, удивленно обнаруживая себя на поляне, с которой все и началось. Здесь все так же струилось много света и ветви ближайших деревьев опускались книзу, будто протягивая руки для помощи страждущему.

Лесной хозяин по-прежнему сидел на старом пне, начинающем порастать под ним мелкой травой и жевал соломинку, разглядывая меня в ответ.

- Ты сильно изменилась с нашей последней встречи, - заметил он, улыбаясь. – Возмужала, если так можно говорить девице.

Лесовик кивнул, встал с пенька, обошел меня вокруг и ухмыльнулся.

- Наш подарок тоже не остался без внимания, - он аккуратно коснулся моего калечного плеча теплыми, будто только что убранными с печи пальцами. – Какой сильной ты смогла стать. Крепкая, как старый дуб.

Его голова одобрительно закивала, а лицо, что невозможно запомнить, расплылось в доброй и довольной улыбке.

- Ты прошла много испытаний. Тебя проверили и те, кто должен, и те, кого мы просили не вмешиваться. Но ты все выдержала и стала сильнее, умнее, ловчее, но все так же молчишь. Даже если от тебя ждут слова.

- Ты сказал хорошо подумать над вопросом.

- Ты думаешь над ним с тех пор, как попала в Степь. Он все меняется и переворачивается с ног на голову, но никак не покидает твои мысли. А теперь есть и более важные, ответы на которые способны спасти города и целые земли. Немудрено, что ты не торопишься спрашивать.

- Она не спросит, - в разговор вмешался давно позабытый женский голос.

Я резко обернулась в сторону кустов – волчица вновь пришла со своей маленькой стаей. Но в этот раз их было четверо. Тот третий волк, что напал на меня справа у самого края, больше не прятался в высокой траве.

И это о многом говорило. Впрочем, во сне могло случиться и не такое. Волки сели напротив меня и внимательно уставились, будто тоже принялись изучать, какой я стала, как изменилась с нашей последней встречи.

Волчица кивнула, точно зная, чем сейчас заняты мои мысли.

- Так и есть, - начала она. – Ты выжила после падения в реку с такой высоты, смогла встать на ноги и даже обрести новую силу. Научилась новому, не забыла старое, отправилась в путь – обратно на Север и даже перешагнула границу, которая прежде казалась непостижимой. Теперь ты здесь, - волчица дернула хвостом, как лиса. – И у тебя есть новый шанс спросить. Вот только вопросов стало больше, а ответ будет лишь один. Оттого только тебе решать, какой из них покинет сегодня твои уста? Тот, в котором ты просишь помощи для своего брата? Или, может, тот, в котором ты просишь спасения для народа, живущего в страхе несколько зим к ряду? А, может, тебе интересно узнать, о чем сегодня вечером рассказывала старая северянка, пережившая нападение и спасшаяся от страшной участи еще в детстве?

На поляне повисло молчание. Волчица еще больше запутала меня, озвучивая мои вопросы и напоминая, сколь большой разницей и ценностью они обладают. Лесовик продолжал жевать травинку, погружая меня в раздумья – почему он всегда приводит с собой волков или отправляет меня к ним, не давая ответов?

И вправду, что я хотела знать больше всего? Как помочь брату, людям, себе? Что сейчас меня волновало больше? О чем стоило спросить, зная, что в ином месте ответов не найти?

Я еще не все испробовала. Еще не нашла травника в Дарагосте, не узнала про рисунки на теле и их силу. Еще не поделилась своим видением с конунгом, ярлом и воеводой. Не рассказала им, как почувствовала точный срок нападения, не предупредила их о мужчине в черной рубахе, что стоит за всеми и просто шепчет свои богам. Не расспросила бабушку Хильду о той ночи, которой она закончила рассказ. Возможно, на это все можно ответить без потери самого ценного – шанса обратиться к нашим защитникам, к тем, кто оберегает нас, кто следит за нами и незримо поддерживает.

Для них вопросы должны быть сложнее, из тех, на которые не найти ответы в обычной жизни. А тут я еще не испробовала все, чтобы возлагать надежды на них.

Волчица кивнула, будто услышала все мои мысли. А, может, так оно и было. Она не произнесла ни слова, пока мы стояли здесь. Ее голос звучал в моей голове. Оттого и она могла слышать меня так же. Да и чего не бывает во сне, когда день столь переполнен переживаниями и событиями?

- Ты не спросишь, - она одобрительно покачала головой и встала.

Ее примеру последовали и прочие волки. На этот раз они не скалились и не ждали от меня странных выходок. Просто встали и развернулись к кустам, ожидая команды.

- Но это твой последний шанс. Мы больше не сможем прийти к тебе, - она на мгновение задумалась, фыркнула и добавила. – Если только ты не найдешь другой возможности нас позвать. Вот на зов твой нам придется ответить. Но не просить сейчас – это мудрое решение. Подарю тебе лишь совет, - волчица развернулась ко мне мордой, внимательно оглядела и уставилась в глаза, будто я стала с нее ростом. – Что бы ни случилось, каким бы ни было твое следующее решение и последствие от него – иди, не опуская головы. У тебя впереди яркая жизнь, а короткая или длинная – решать только тебе. Ты найдешь ответы, потому что веришь в себя. Вот этой веры и придерживайся.

Она еще раз фыркнула, встала во главе стаи и скрылась в кустах, как и в прошлые разы. На поляне снова воцарилось молчание. Здесь не было ни ветра, ни слишком жаркого солнца, ни шелеста от сгибаемой травы или пробегающих грызунов.

- От меня тоже ответов не жди, - лесовик пожал плечами и вернулся на пенек. – Я только проводник. Я встречаю и созываю тех, кто может помочь. С остальным это не ко мне. Это тебе не гриб под листвой отыскать, это жизнь решить. А тут я бессилен. Мне суждено защищать лес, а не людей.

Я понимающе кивнула, уважительно поклонилась Хозяину леса и выпрямилась, расправив плечи:

- Благодарю тебя.

- За что? От меня толку, как от медведя зимой – не навредил, уже молодец. Это их нужно было благодарить, - он мотнул головой в сторону кустов и задумчиво добавил. - Хотя и они тебе ничего дельного не сказали.

Я улыбнулась ему, осторожно протянула калечную руку и положила ее на плечо лесовика.

Он оказался на удивление теплым и светлым. Его рубаха походила на тополиный пух, а глаза на две прогалины. В его бороде спрятались мелкие цветы, что обычно выглядывают из-под снега первыми. И все это веяло настоящей добротой, скрываемой за острыми словами.

Неужели, на прощание он позволил разглядеть его и отложить этот образ в сердце? Или это снова уловка? Снова отвернусь и не вспомню ничего, кроме травинки во рту?

- Это мой тебе подарок, - пояснил лесовик и в ответ положил свою руку на мое плечо. – Суждено ли нам еще встретиться или ты уже не вернешься в родные края – такое знают только они, - он приподнял глаза к небу и тут же вернул все внимание ко мне. – А я могу только подарить тебе воспоминание, четкое, чтобы оно не потерялось со временем. Тогда ты не забудешь ни меня, ни эту встречу, ни свое решение – верное и смелое.

Хозяин леса вздохнул, опустил руку и вернулся к пеньку, выплевывая травинку:

- Прощай, маленькая лисица. Пришло время нам с тобой расстаться на долгое время, а, может, и навсегда. Тут никто не сможет ответить наверняка. Потому-то не забывай о том, что услышала здесь, как бы странно и запутанно мы ни говорили, а все же говорили по делу. Иди, тебе еще многое нужно успеть до того, как в ворота постучат.

Свет снова накрыл меня с головы до ног, он будто пытался поглотить меня или объять, чтобы защитить или оградить. Он залепил мне глаза, рот, попытался пробраться в уши, заглушая всякие звуки, свойственные поляне и лесу. Но меня это не страшило, а давало чувство безопасности и заботы. Словно материнские объятия или довольный, добрый хлопок отца по плечу…