Ликвидация в отдельно взятом коридоре
— Нет, Фима, ты посмотри на этот цирк! Я вас спрашиваю, это приличный дом или где? Выхожу я из спальни в полвосьмого, а там картина маслом: Рябина, шоб она мне была здорова, наполовину всосалась в потолок. Стоит на своей этой этажерке-когтеточке, как на броневике, и инспектирует иное измерение сквозь свежепродранную дыру в натяжной пленке. В шесть утра, когда Хозяин выезжал из дома, мир был цел. К полвосьмого концепция «идеально ровной поверхности» пала под натиском мейн-куньей любознательности.
Я ей говорю: «Ряба, не делай маме нервы, сойди с антресолей!» — ноль внимания. Я кидаю в неё тряпкой — она смотрит на меня как на пустое место. Я беру кошачью удочку с этой их вязаной рыбой, попадаю ей аккурат по меховой пятке... И что вы думаете? Эта лошадь не падает вниз, нет! Она взмывает в дыру, как истребитель на форсаже, и уходит в глубокое подполье за перекрытия!
А там уже Дым — этот нибелунг, мастер теневых операций. И начался такой сюрреализм, шо Одесский оперный курит в сторонке. Пленка ходит ходуном, лапки по мату сверху мелькают — чисто тебе Гитлер на картах генштаба наступает. Я это кино снимаю на аппарат и шлю Хозяину всего этого кордебалета. Он смотрит своим окуляром на этот «проект» и выдает в мессенджер одну, но очень емкую резолюцию про пиздец. И я его понимаю, потому что это не квартира, это притон для пушистых диверсантов!
А Фрегат? Фима, ты посмотри на этого благородного пса! Стоит наш английский сеттер, уши развесил, нос в потолок уткнул и глазами водит, как зенитчик на передовой. Он же видит эти отметины, эти кошачьи печати прямо у себя над макушкой в плёнке. И в его взгляде не было сочувствия к хозяйке. Там была чистая, как слеза контрабандиста, зависть! Он стоял, суетился и думал: «Шо за несправедливость? Этим двум шлемазлам — небо в алмазах и личный аэродром под перекрытиями, а мне, заслуженному охотнику, только паркет и коврик?». Сеттер внутри натяжного потолка — это уже не детектив, это гибель «Титаника».
В бетоне, Фима, сидят мыши. Сволочи, конечно, редкие. Но они сидят за вторым слоем перекрытий, до них не дотянуться. А коты — всё, они в автономном плавании. Я им сую пакетики с едой, шуршу как последняя модистка — Дым выскочил, нажрался и ушел обратно в схрон. Ему там интересно, у него там штаб! Ося внизу ходит, когти точит, думает: «Таки да, или я хуже этих двух?»
Восемь утра, нам с Юрой надо в школу, а у меня над головой — филиал дурдома. Уехали. Приезжаю днем — та же песня. Рябина уже мяукает на мотив «Помогите, люди добрые», но вниз не идет — гордость мешает. Дым носится туда-сюда связным. В итоге они там в перекрытиях устроили товарищеский суд: шипение, завывания, Рябина воспитывает личный состав в условиях ограниченного пространства. Ося в итоге не выдержала и тоже вписалась в «верхолазы».
В общем, когда они соизволили спуститься, я их всех за шкирку — и на гауптвахту в сортир. Сидят теперь в изоляторе, ждут вечера. Ждут, когда Хозяин приедет с армированным скотчем и продолжит эту «Ликвидацию» доводить до ума.
Всё, Фима, кончилось мирное время. У нас тут теперь не интерьер, а линия фронта. Иди, не мозоль мне глаза, мне еще в конюшню ехать — там хоть лошади по потолку не ходят... пока что.