Ликвидация 7⁠⁠

И вновь про магазины...

Коммунист в походах по магазинам как пришитый следует за вороватым Сверчком. Дело в том, что у того по прибытии в часть оказывается товара больше чем у всего нашего расчета.
- Ну, скажи, скажи - кипятится Саня Зайцев - где ты это все взял?!
- Купил - Сверчок невозмутим.
- Да на какие деньги?!
- Ты чё, Коммунист, - прет как на прилавок Сверчок - ты чё людЯм кишки на нервы наматываешь?! Мне может из дома прислали?
Проверить сие утверждение трудно. Хотя верится в это слабо, так как дома у Женьки трое сорванцов и, он сам рассказывал, с деньгами всегда напряженка.
А посему Сверчок попадает под плотную опеку Коммуниста.
Доверчивость местного населения превосходит всякие границы. На улице у магазинов стоят бесхозные велосипеды, просто прислоненные к забору. Продавец спокойно уходит из торгового зала со словами: - Вы пока выбирайте. Я на минутку в подсобку, сейчас подойду.
- Сверчок, зараза, где мужской одеколон? - сквозь стиснутые зубы цедит Саня - Вот сейчас только здесь стоял!
- А я брал?! Ты видел?! На - обыщи! - шипит, готовый взорваться от возмущения, Сверчок.
Коммунист неумолим, и при выходе из магазина устраивает настоящий шмон. Одеколона нет. Саня бормочет слова извинения. На него больно смотреть.
Прибегает Радик.
- Там, нивермаг крассовка привезли. Адыдас.
Кроссовки нужны всем. Рвем к универмагу. Но тут выясняется, что разгрузка товара только началась. А из огромной фуры выгружают ещё и калоши, в обиходе называемые татарскими. Пока примут товар, торговать начнут не раньше обеда. Мы стоять и ждать не можем. Нужно закончить работу.
Возвращаемся через два часа, и тут наши надежды на чудо кроссовки лопаются как мыльный пузырь. Перед дверями магазина огромная толпа тетенек и дяденек из местных. Что нам достанется хоть одна пара - даже мечтать не приходится.
Понуро топчемся в сторонке. Чего ждём? Наверное чуда... И чудо происходит. Обувь, буквально, сметается с полок. Но берут не кроссовки, на ура идут калоши.
Калоши настоящие:
Красивые, блестящие.
Ходи куда захочешь,
И ноги не промочишь!
Верх инженерной мысли и спортивного дизайна, великолепные кроссовки, сиротливо лежат на полках, ожидая нас.
Счастливые возвращаемся в часть. Что ж, как говорится: каждому своё. Кесарю - кесарево, а белорусу - татарские калоши.
Сверчок вынимает из коробок и любовно раскладывает на одеяле приобретённые шмотки.
- Да вот же он, этот одеколон. Что я говорил!
- Стукнись, Коммунист. Это я потом сбегал и купил.
- Я щас тебя стукну, таракан паршивый.
- Ну, ты неисправим. - в голосе Сверчка грусть и сожаление. Но он все же опасливо прячется за наши спины.

Подъём! Подъём! - дневальный длинной палкой с размаху лупит по брезентовому верху палаток. Сегодня побудка особенно эффективна. Всю ночь сеял мелкий противный дождь, всю ночь вбирали в себя парусиновые потолки его сырость. При каждом ударе на спящих обрушивается бодрящий холодный душ. И очередная палатка взрывается матом и проклятиями на голову дневального. Тот же, невозмутимо продолжает своё движение.
С отвращением откидываю волглый полог. Хорошо нашим алоярам: можно для сна урвать еще часик оставшийся до завтрака - время отведенное на зарядку и умывание. Мне же, тащиться к штабу, получать распределение на работы.
Три горестных вздоха... Один решительный выдох, и прыг-скок, прыг-скок. Прыг через лужу, скок через другую, хлюп в третью. Дорожка ведущая к штабу вся покрыта лужами... Нет, не так. Дорожка ведущая к штабу вся покрыта островками в одной нескончаемой луже. Казалось бы, здешняя песчаная почва должна как губка впитывать дождевую воду. Так нет. Стоит шеркнуть ногой, и под лужей обнаруживается сухая полоска песка. Намокает только верхний тонкий слой. Таким свойством муки пользовались сельчане во времена продразверсток. Как только отряд красноармейцев входил в село, мешки с мукой тут же летели в колодец. Ну, какому здравомыслящему, особенно городскому, человеку придет в голову искать хлеб в колодце. И мука в мешках, покрывшись тонкой пленкой теста, спокойно пережидала обыск.
Возвращаясь к палатке, с удивлением вижу одинокую фигуру Деда Хмелёва. Нахохлившись, он сидит на сырой скамейке курилки, попыхивая своей самокруткой.
- Ты чего это, Иван, здесь? Из палатки, что ли, выгнали?
- Да ну, Сань, сам ушел. Не могу я этих паскудников больше слушать. Только проснутся, и давай друг дружку чихвостить: и в хвост и в гриву, и в Бога и в душу. Такие коленца заворачивают, у меня, у старика, уши пухнут. Ты же знаешь, сидел я. Так мы и то там так не выражались. Мы как проснемся, друг дружке доброго утра говорили, а эти... Дед Хмелёв безнадёжно машет рукой.
С ним трудно не согласиться. Сочный, с переливами, мат, напрочь вытеснил нормальную речь из наших палаток. Я не сноб и не ханжа, и воспитывался не в пансионе для благородных девиц. Но и мной иногда овладевает желание забиться куда-то подальше с книгой, или пообщаться с кем-то на нормальном языке.
Выход неожиданно находится в дежурствах на "Водозаборе".

Но, про "Водозабор" в другой раз.