Лето⁠⁠

Он родился в огне. Не пламени - нет. В огне первого весеннего утра. Мир вспыхнул золотом и изумрудом, и он вдруг ощутил что он есть. Он ощутил жесткую спину, на которой покоился, и невероятную, пугающую пустоту вокруг. Воздух был влажен и пах неведомой жизнью - острой, зеленой, бесконечно молодой.

Потом пришло солнце. Не просто свет, а поток жидкого тепла, заливавший его тонкое тело, проникавший в каждую мельчайшую щель. Он учился пить его. Это было первое счастье. Простое, как дыхание. Как сам свет.

Запомнились рассветы. Тот момент, когда серо-синяя тишина ночи вдруг трескалась по швам, и небо начинало кровоточить алым, потом розовым, потом разливалось безбрежным золотом. Он замирал тогда, чувствуя, как холодок ночи отступает, сменяясь обещанием дня. И роса... О, эти миллионы алмазов на поверхности всего, в которых мир отражался искаженно, фантастически прекрасно. Легчайший ветерок, и алмазы скатывались вниз, прощальный холодный поцелуй перед жарой.

Лето было войной. Войной света и тени, зноя и внезапных, яростных ливней. Солнце становилось тираном, выжигая дотла. Он чувствовал, как влага уходит, тело его напрягалось, становилось жестче, терпел. А потом - гром. Сперва далекий ропот, потом грохот, разрывающий небо. И дождь. Тяжелые, прохладные капли били по нему, смывали пыль, наполняли силой. Он дрожал, распрямлялся, ловил каждую каплю, смеялся беззвучно в грохоте стихии. После дождя мир сиял, чистый и новорожденный, пахнущий землей и обещанием. Игра света на мокрых поверхностях была волшебством, краткой симфонией отражений.

Были тихие вечера, когда солнце, усталое и доброе, опускалось за горизонт, заливая все теплой меланхолией. Воздух становился густым, как вино, окрашенным в пурпур и персик. Он чувствовал легкое дыхание ветерка, уже не жаркого, а ласкового, несущего запахи уходящего дня - нагретой сосны, скошенной травы, далеких цветов. Это было время покоя, созерцания, почти благодарности.

Но что-то начало меняться. Тепло перестало быть постоянным. Ночью приходил холод - не освежающий, а пронизывающий, чужой. Солнце вставало позже, светило как-то неохотно, уже не обжигая, а лишь робко касаясь. Он заметил это по себе. Появилась странная легкость, граничащая с хрупкостью. Краски на его теле, некогда такие яркие, стали глубже, насыщеннее, но в этой насыщенности была какая-то прощальная яркость. Оранжевый. Багряный. Золото, похожее на пламя угасающего костра.

Он видел, как другие уходили. Один за другим. Тихим шелестом, легким вздохом они отрывались от прочной спины, что держала их все это время - их колыбель, их опора, их единственный дом. Они кружились в немом танце, падали вниз, на холодную, сырую землю. Исчезали из вида. Каждое такое падение отзывалось внутри него ледяной щелью.

Он держался. Из последних сил. Цеплялся за знакомую шероховатость. Ветер теперь был другим - резким, настойчивым, злым. Он вырывал все с корнем. Холод проникал в самое нутро, превращая былую упругость в сухую ломкость.

И вот пришел его день. Утро было серым, безрадостным. Моросил мелкий, холодный дождь. Не ликование - плач. Он чувствовал, как связь истончилась до предела. Она была как старая, перетертая нить. Одно движение. Один порыв.

Он ждал. Не со страхом, а с усталой покорностью солдата, знающего, что окоп его обречен. Он видел, как далеко внизу лежат другие. Они были похожи на пеструю ткань, брошенную на грязную землю. Часть великого целого, ставшая прахом.

Порыв ветра. Резкий, короткий. Он почувствовал не боль, а освобождение. Легкий, почти неслышный щелчок где-то в основании. И он полетел.

Не падал, а именно полетел. Кружась в сером воздухе, под мелодию дождя. Он видел мелькающие ветви, темный ствол, который был всем его миром, удаляющийся, становящийся чужим. Он видел землю, стремительно приближающуюся. И в этот последний миг полета, когда холодная влага коснулась его лица, он вспомнил все. Огонь рождения. Нежность росы. Ликующий хохот дождя, тепло солнца на рассвете, тонкий аромат вечера, игру света. Все прекрасные, мимолетные кадры его недолгого бытия.

Он коснулся земли. Мягко, беззвучно, лег рядом с другими пестрыми обрывками лета. Холодная грязь приняла его.

И только тогда, глядя на этот пестрый ковер под голыми, мрачными ветвями величественного дуба, он понял, что был просто листом, рожденным весной, прожившим одно яркое, яростное лето и павшим по осени как и все его братья. Каждый из них - целая вселенная света, ветра и дождя. Каждый - крошечный кадр вечности, погасший бесследно в бесконечно прекрасном.  Теперь все они были частью земли. Круг замкнулся. Было только молчание, дождь и голые ветви, вечные для него, но тоже смертные в своем летоисчисление, тянущиеся к пустому серому небу.