Круговорот авося⁠⁠

Предисловие стружка и хмель

Пару слов перед дорогой

«Жизнь — она ведь как та берёза: то солнышком пригреет, то ветром по макушке съездит. Пока руки делом заняты, а голова светлая — и в кармане густо, и на душе ясно. Кажется, что ты за хвост удачу поймал и теперь так будет всегда.

Но бывает, что от этой самой радости в голове хмель заводится лишний. Вроде и повод хороший, и компания шумная, а оглянуться не успел — и уже не ты хозяин своей судьбе, а она тебя, как щепку, по течению тащит.

Это рассказ — про путь недолгий, но честный. О том, как от крепкого дома до пустого бревна — всего несколько лишних чаш. Читайте, присматривайтесь. Тут и посмеяться можно, и вздохнуть по-соседски. Главное — помнить, что пока дерево стоит, ещё не всё потеряно».

Глава 1. Золотая щепа.

О том, как ладно спорится дело в руках человека, когда совесть его чиста, а дом — полная чаша.

Рубанок — шасть! И стружка золотая

Летит под ноги, вьется, как змея.

Я здесь живу, усталости не зная,

Тут каждый гвоздь — кровиночка моя.

Смотри, Василий, — выстроил на совесть!

Береза-мать кивает у ворот.

Про нас с тобой напишут люди повесть,

Мол, вот мужик — в заботах- полон рот.

Работа любит тех, кто с нею дружен,

А мне не лень погнуть и спину всласть.

Нам, Васька, завтрак праздничный заслужен,

А там и до полудня — не пропасть!

Глава 2. Лишний размах.

О первом лукавом бесёнке, что шепчет мастеру: "Ты велик, тебе всё дозволено, а завтрашний день — подождёт" .

Чай, не казенный! Сам заработал честно.

Плесну, Василий, в блюдце молока.

Мне в этих рамках стало как-то тесно,

Душа так просит лиха и рывка!

Давай по маленькой! За сад, за дом, за долю!

Береза вон — как девка в серебре.

Я нынче дам своим желаньям волю,

Хозяин я в своем родном дворе!

Работа? Ладно... Не сбежит, косая.

Я всё смогу, я мастер на все сто.

Я жизнь свою, как невод, погружаю —

И вытащу удачу в решето!

Глава 3. Кошачья совесть.

О тихом споре с единственным другом, который не умеет лгать, и о том, как трудно слышать правду в кошачьем мурлыканье.

— Ты что глядишь, усатая мордаха?

Глаза — как щелки, судишь ты меня?

Вчера я пропил новую рубаху?

Так то ж с устатку, посредине дня!

Ты не мурлычь про долг и про заботы,

Успею всё... Налей еще чуть-чуть.

Да, завалил неделю я работы,

Но дай ты мне, котяра, отдохнуть!

Береза машет? Или это тени?

Что ты шипишь, как будто я чужой?

Я не упал, Василий, на колени,

Я просто... примирился с тишиной.

Глава 4. Молот правды.

О столкновении с миром, который перестал узнавать в гуляке прежнего созидателя, и о словах, что бьют наотмашь.

Скребусь в косяк. Степановна в проёме

Стоит скалой, скрестивши две руки.

— Опять пришёл? Ну, есть ли совесть в доме?

Совсем пропил мозги, еретики!

Василий сник, прижал в испуге уши,

Зашипел под лавкой на суровый тон.

Она ж кричит: «Не дам! Хоть бей, хоть слушай!

Ты — не мужик, а праздный пустозвон!»

Иди работай! Руки — вон, лопаты!

А он за старым... Тьфу на твой сапог!

— Да я, Степанна... — Ладно, конопатый,

Катись отсюда, не топчи порог!

Глава 5. Последняя милость.

О тихом свете сострадания, который порой страшнее любого проклятия, ибо кормит он не надежду, а падение.

Зашёл к соседке Марье. Тишина.

Она платочек чистит у окна.

— Зайди, — вздохнула, — горе ты моё,

Опять душа горит, как старое тряпьё?

Василий мявкнул, к юбке прислонился,

Завёл мотор — и Марья отошла.

— Ишь, верный друг с тобою притащился,

Хоть он не знает, сколько в людях зла.

Я дам, конечно... Только погляди:

Куда ты катишься? Что ждёт там, впереди?

Суёт бумажку мятую в кулак,

Глаза слезятся: «Эх ты, дуралей-бедняк...»

Глава 6. Бал Мессий.

О безумном пире, где подстрекатели коронуют безумца, превращая его топорик в орудие «великих дел».

В кармане звенит! Разливай по стаканам!

Вон лица друзей — как оживший кисель.

Мы плывем по столу золотым караваном,

И кружит под крышей хмельная метель.

Один, косоглазый, шептал: «Ты — Мессия!

Ты дерево срубишь — взойдёт благодать!

В березе запрятана тайна России,

Её лишь топориком можно достать!»

Другой подпевал, ковыряя в зубах:

«Руби, дорогой! Все это — труха!

Мы вечность построим на этих дровах,

Очистим огнём полотно от греха!»

Василий на люстре — как рыжий прожектор,

Глазами по стенам пускает лучи.

— Мешает! Светите! Мы космос построим! —

Орал я, кромсая луну на куски.

И мы поскакали безумным конвоем

В туман, где от смеха трещали виски.

Глава 7. Берёза.

О самом длинном пути от светлого сна к холодному пепелищу, и о памяти, которую нельзя склеить из распиленных кусков.

Иду я по кочкам — ногами шуршу,

На Ваську-котяру в полглаза гляжу.

Мурлычет Василий напевы свои

О белой березе, о вечной любви.

От песни душевной скатилась слеза.

Споткнулся о что-то — какая беда!

Ну, раз уж упал — значит, время вздремнуть,

Вот сил наберусь — и продолжу я путь.

Вижу свой двор... Я мальчишкой бегу,

Дождик вдогонку на каждом шагу.

Сень той берёзы спасает меня,

Укрыла от капель и жаркого дня.

Компания шумная скрылась под кроной,

Полуденный зной замирает над домом.

Смотри-ка: там я стою рядом с отцом,

Под нашей березой стоим с леденцом.

«Береза родная!» — вскричал я сейчас, —

«Вот здесь та берёза спасала всех нас!»

Василий мурлычет и лижет лицо...

Очнулся — а в ребра впилось бревно.

Свежий распил тянет горькой смолой,

Упёрся в него я дрожащей рукой.

Подмышку закинул небрежно кота —

Опору дала мне березонька та...

Походкой нетвердой пошёл я домой,

Совсем не смущённый сквозной пустотой.

Березе в любви признавался... А сам

Вчера, не жалея, пилил по кускам.

Глава 8. Экзорцизм корней.

О яростной битве с самим собой на руинах памяти, когда выкорчевать пень кажется легче, чем простить себе содеянное.

Присел у пенька, закурил виновато,

Кот ткнулся в ладонь: «Ну, чего ты, старик?»

Удача ушла, как когда-то зарплата,

Оставив в душе тишину, а не крик.

Взыграла обида! Схватился за лом я,

Вцепился в коренья, как в горло врагу.

И вдруг — зашатались небес изголовья,

И мир закружился в хмельном пирогу!

Березовый пень обернулся костями,

Из ямы — не корни, а пальцы в кольцах.

Они за одежду хватают горстями,

И лица покойников — в белых рубцах.

Мешает, проклятый! Ломаю колом я,

Глаза застилает... Дышать не могу!

Как будто занозу из этого сердца,

Тяну этот пень, сокрушаясь в бреду.

Рванул! Опрокинулся... Тихо и пусто.

Лишь ямка в земле, где белела мечта.

В душе — ни стыда, ни единого чувства,

Лишь в горле сухая горит теснота.

Осел на корягу. Ладони в мозолях,

Знобит от усталости, пот — как слеза.

Война улеглась на моем пепелище,

И пылью дорожной забиты глаза.

Эпилог Солнце над сельпо.

О вечном круге, по которому идёт человек, выбирая между раскаянием и новым глотком забвения.

Ну что ж... Раз срубил — значит, будем топиться.

Зима на носу, не воротишь листву.

Пора бы, Васятка, и нам подлечиться,

Пока я качаюсь, но всё ж наяву!

Пригладил вихры, подтянул я штанины,

В кармане призывно звякнул пятак.

Чего горевать над судьбой-домовиной?

Ударим по хмелю — и будет ништяк!

Василий хвостом помахал на прощанье,

И мы зашагали к сельпо не спеша.

Вон солнце встает — как само обещанье,

Что снова взыграет хмельная душа!!