Хлеб⁠⁠

Какие пустяки, испечь хлеб! Алая, как и все женщины того времени, и за труд-то это не почитала. С вечера ставила опару, утром формовала аккуратные буханки, в печь их, и через сорок минут уже ползет по всему дому дух, который ни с чем не спутаешь — запах свежего хлеба.

Впрочем, давненько моя героиня не возилась с опарой: всем, в том числе и сдобными лепешками, ее снабжали местные крестьяне. А вот вчера взглянула на прорезающий сиреневое сумеречное небо серп молодой луны, да и взялась за закваску.

— Что-то не то, — неспокойно подумала она, достав утром липовую бадью с тестом и умело уминая его упругое тело.

— Что-то не то, — продолжала беспокойно думать она, следя, как поднимаются оставленные на расстойку кругляши.

— Что-то не то, — проворчала она  с беспокойством лисе, которая не выдержала и сунула любопытный нос чуть не в самое устье печи, где на поду вздымали румяные бока четыре небольших, но и не малых хлеба.

Первый хлеб Алая съела сама, отщипнув долю и товарке. Хлеб, как хлеб — жутко вкусный свежий хлеб, к которому не нужно добавлять ни масла, ни сыра, ни окорока — всё равно лучше не станет.

Второй и третий хлеб Алая обернула в холстину и уложила в рундук. А четвёртый остался лежать на столе, поскольку не успела ведунья придумать, что с ним делать — в дверь постучали.

На пороге стояла тощая патлатая  цыганка в пестром платье, которая не дожидаясь приглашения впрыгнула в сени и затараторила:

— Ой, золотая моя, серебряная, вижу — лихо у тебя, худо у тебя, враги у тебя, злой сглаз на тебе!

И тут взгляд цыганки упал на стол. На столе стоял свежий хлеб. Минута, и в хлеб этот вцепилась смуглая рука, вторая — и схваченное скрылось за пазухой,  третья — и пришелицы след пропал.

Алая и охнуть не успела. Потом зачем-то протерла полотенцем  ручку двери снаружи и изнутри  и тихо сказала:

— Бери мое добро и горе-злосчастье впридачу.

И все стало на месте и к месту, и никакого больше беспокойства.