Как Зинка Кольку от пьянства отучала. Часть третья, последняя⁠⁠

Читать первую часть

Читать вторую часть

Шлепнулась всем телом оземь, да так, что дух вышибло. Изо рта вырвалось облачко пылинок. «Недавно ж убиралась!» — расстроилась Зинка. Огляделась – темно кругом, хоть глаз коли. Покопалась в карманах, насилу нашла телефон, потыкала кнопки. Дисплей светился ровным белым светом – никакой реакции.

— Разбила! — ещё пуще расстроилась Зинка. Спасибо хоть светится.

Посветила вокруг себя – вроде бы и знакомо все, а вроде и чужое. Телевизор, допустим, у неё новее и к стене прикручен, а этот – старый, пузатый, и на этажерке стоит.

— Телевизор скоммуниздили, дьяволы! — с досадой сплюнула Зинка, — Обкололи и умыкнули, сволочи!

Хотя, спрашивается, если умыкнули – зачем заместо предыдущего притащили эту рухлядь? Колыхнулось что-то в памяти: увидела Зинка перед этим телевизором себя на полу, мелкую, костлявую, сидит, мультики смотрит. Да это ж «Рубин» ейный! Колька сам его на помойку сволок, когда новый купили! Стала Зинка дальше осматриваться, и всё больше узнавать – вот стенка югославская – топором рубили, чтоб выкинуть; вот занавески тюлевые. А за окном вообще ничего не видать, точно кто снаружи досками заколотил. И ни щёлочки! Посветила Зинка на себя и ахнула: где ноги застолбованные, где складки, где целлюлит, куда что делось? Талия осиная, тонкая; грудь торчком, задница – орех (на ощупь). Тут-то Зинка и смекнула, что все эти приготовления со шприцами да дефибрилляторами – не бред горячечный, а самая, что ни на есть, объективная действительность. Громыхнуло в голове эхо бабкиных наставлений: «Цель свою помни и к ней иди!»

Точно! Кольку ж выручать надо! И времени у неё всего-ничего, какие-то пять минут. Только где ж его искать, Кольку-то? Обычно на диване всегда находила, а тут и дивана никакого нет – швейная машинка «Зингеровская» стоит и ме-е-едленно так, лениво строчит. Посветила туда Зинка, и отшатнулась: сидит за ней во тьме, еле видный, кто-то черный, тощий, будто тень без плоти и костей, и свет сквозь него проходит. Сидит, значит, и кожу человечью себе на руку нашивает, будто и ни при чем. А вместо пальцев — ножницы ржавые. И сам приговаривает:

— Хорошая кожа попалась, толстая, добротная. Вот костюмчик себе сошью и пойду прошвырнусь. Бабу найду, утробу ей семенем набью, к батарее прикую — будет мне чертенят рожать.

Тварь застыла, подняла уродливую голову — не лицо, а месиво как в мясорубке — втянула воздух какими-то отверстиями.

— Живьем пахнет! И соками женскими! Кажись, бабец сам ко мне пришел. А ну иди сюда, милая, цып-цып-цып...

Хотела было Зинка сбежать поскорее от жуткого швеца, да глядит – на коже той наколка синеет: «ВДВ 1994». Тут её-то и перемкнуло – кожа-то Колькина. Как же он тогда будет без кожи? А тварь уже поднялась, встала посреди комнаты, нюхает, ножницами щелкает.

— Чую-чую… Не спрячешься!

А Зинке и правда негде прятаться — всей мебели что стенка да телевизор. И кожа-то кожа на руке у этого болтается. Отшатнулась Зинка, а тень к земле припала, выгнулась вся и её следы нюхает, аж свистит ноздрями или чем там, и кожа за ним волочится, под ногами путается. Зинка в сторону шаг — и он за ней, прямо по следам идет. Наугад схватит — пальцами-ножницами щелкнет и дальше нюхать.

— Хорошее нутро, теплое, просторное… А залезу-ка я в него целиком, как есть. Тут подкромсать, там подрезать — и готов костюмчик…

Озвучив такую мысль, тень отбросила кожу в сторону, как шмотку ненужную. Теперь, когда кожа не мешалась, движения стали резче, злее. Зинка знай себе только и скачет по комнате от вездесущих ножниц, а сама к коже Колькиной подбирается. Заманила её тварь в угол, шипит, куражится:

— Не уйдёшь, как на духу говорю — не уйдёшь! Ме-е-дленно буду в нутрю твою забираться, чтоб всё прочувствовала. До последнего живая будешь — люблю, когда бабец визжит…

И хлестнет своими ножницами. Благо Зинка в последнюю секунду дотумкала — запрыгнула на швейную машинку. Та закачалась, не устояла и рухнула прямо на голову любителю чужих утроб. Тяжелый «Зингер» пригвоздил тень к полу — столешница уперлась посередь шеи, а Зинка рухнула на пол. Тварь завыла, защелкала наугад пальцами-ножницами:

— У, сука, я тебе матку вырежу и сожрать заставлю, только подойди, сучка! Иди сюда!

А Зинка встала, отряхнулась и ухватилась за край югославской стенки. Раскачала её как следует и та, гремя сервизами, похоронила под собой затихшего мгновенно швеца.

— Спасибо, ужо вырезали, — сплюнула Зинка на расползающееся из-под стенки влажное пятно.

Опосля подобрала Колькину кожу и пошла прочь из комнаты.

За дверью обнаружился больничный коридор. Кафель, лампы люминесцентные опять же – светить не светят, так, мерцают. Словом, расстройство одно. Что-то в этом коридоре показалось Зинке знакомым, будто видела она его во сне или в кине каком показывали. Она машинально сделала шаг вперед, и услышала за спиной гадкий шлепок. Обернулась – двери не было, один лишь сплошной коридор, кругом пустые каталки да капельницы. А в глубине коридора за спиной что-то неловко ворочалось и бурлило. Вновь раздался шлепок, потом еще один. Бесформенное пятно стало ближе, больше. Поняла Зинка, что пора бы и лыжи навострить – ничего хорошего от этой дряни она не ждала.

Молодому, сочному телу бежалось куда как легче – не терлись друг о друга бедра, не шлепали складки на животе. Казалось бы – беги и беги, праздник, а не бег. Однако, сколько Зинка копытами не перебирала, коридор всё не кончался, а то, что шлепало сзади, похоже, нагоняло. Оглянулась Зинка посмотреть – что за чудище такое за ней увязалось, влетела на полном ходу в каталку и повалилась кубарем на пол. А тут и преследователь во всей красе – огромный, головастый, на опухоль похож, и хвост за ним волочится, след кровавый оставляет. Заблажила Зинка, завизжала, давай отползать, а тварь за ней. Весь лиловый, пухлый, слизью покрытый, и кряхтит, сопит – подбирается. Совсем уж близко подполз. Зинка глаза закрыла – к смерти приготовилась. Задумалась на секунду даже – а как оно, если в загробном мире умереть, куда дальше-то по инстанции? Думала-думала, вспомнила какие-то передачи про культуру, Алигьери и иже с ними. Решила, что есть, наверное, какие иные, более глубокие уровни ада, где, допустим, черти не на сковородках жарят, а как-то посовременнее – в микроволновках, или и вовсе у них там молекулярная кухня. Представила — «Зинка спагетизированная под муссом из собственных кишок». Успела даже пожалеть, что сама, похоже, молекулярной кухни так и не отведает. А смерть так и не шла.

«Передумало оно чтоль?»

Осторожно открыла Зинка глаз, второй. Мелькнуло узнавание. Сразу стало очень больно и горько, в животе угнездилась неутолимая пустотелая резь.

— Машка…

Машка стояла, покачиваясь, на четвереньках и смотрела на несостоявшуюся свою мать. Потом боднула головой в колено, оставив на джинсах влажный след.

— Машенька…

Зинка всхлипнула, отложила в сторону Колькину кожу и неловко обняла раздувшееся своё мертворождённое чадо. Оно трубно замычало, подалось вперед, прижимаясь к матери. По кафелю, собирая пыль, волочилась изжеванная пуповина.

— Прости меня, дочка. Прости, — по щекам Зинки текли слезы. — Вишь, как оно вышло. Мамка не пила-не курила, а всё одно…

Руки липли к гладкой безволосой голове, но Зинка продолжала гладить – хоть здесь, хоть так. Младенец подвывал в тон, оплакивая свою непрожитую жизнь. Вдруг, главенствуя над всеми иными звуками, из по коридору раскатился сиплый мужской вокал. Исполняли какой-то блатняк:

«В день, когда исполнилось мне шестнадцать лет, подарила мама мне вязаный жакет,

И куда-то в сторону отвела глаза...»

Зинка, конечно, опешила поначалу, а потом дошло — это ж песня петушиная! Да только петух — не птица, а Петя, помощник бабкин. И первая петушиная песнь отмеряла первую же треть отпущенного Зинке времени.

«Надо шевелиться» — подумала она. Кое-как Зинка заставила себя отстраниться, шмыгнула носом:

— Ладно, Машка, пора мне. Нужно батьку твоего спасать. Пустишь к папке? Пустишь?

Гигантский мертвый младенец неохотно разомкнул объятия – иди, мол, раз тебе надо. И Зинка пошла. Не раз еще оглядывалась на погибшее свое чадо, а то утробно выло вслед матери.

За очередной дверью оказалась её кухня, только гарнитур ещё не нёс на себе следы Зинкиных кулинарных экзерсизов. Гудел чудовищный холодильник «ЗиЛ», а за столом сидел…

— Папка! — радостно воскликнула Зинка, бросилась отцу навстречу.

— Зинка! — огромный, усатый отец-военный обхватил ее руками, приподнял в воздух, — Ты погляди, какая вымахала-то, а! Какую мы с мамкой девку воспитали!

— Папка… — Зинка зарывалась носом в прокуренный свитер. Умер папка, когда ей было двенадцать, еще не старый был совсем. Инфаркт, чтоб его. Выглядел он совсем как живой, будто буквально вчера за хлебом вышел или за сигаретами, а может даже за пивком – имеет право после тяжелого рабочего дня. Ни на йоту не изменился – всё такой же громогласный, улыбчивый, усатый. Разве что побледнел и запылился, без движения сидючи.

— Дочурка моя… Теперь никогда не расстанемся. Всё, баста! Вместе теперь будем. А там и мамку дождёмся, будем одна семья…

— Пап, полегче, мне дышать нечем.

— Да тебе и незачем – ты ж здесь! Дай я тебя покрепче прижму…

— Пап, пусти!

Зинка было вырываться, но у бати хватка железная – даром что ли пятнадцать лет на трубопрокатном оттрубил?

— Пап, мне идти надо, пусти…

— Да куда тебе здесь идти? Здесь куда не пойдёшь – все одно и тож…

— Мне Кольку вытаскивать…

— А что, этот охламон ещё на малолетку не загремел? По нему детская комната милиции плачет. Нечего к нему ходить…

— Пусти!

Зинка брыкалась, колотила отца по спине кулаками, вышибая целые клубы пыли, но ему всё было нипочем, будто руки его на Зинкиной спине срослись и никогда больше не разойдутся. Гремящим набатом по загробному миру разнеслись Петькины куплеты:

«Ты о нем не подумай плохого, подрастешь — сам поймешь всё с годами.

Твой отец тебя любит и помнит, хоть давно не живёт вместе с нами»

Времени оставалось всего ничего.

— Пап, пусти!

— Ах ты, сучий потрох! — выругался вдруг отец и разжал руки. Зинка плюхнулась на задницу, чтобы увидеть, как папка силится стряхнуть с ноги что-то мелкое, шерстяное и как будто сломанное посередине с волочащимися безвольно лапами и белым пятнышком на лбу. Похожее на перебитого пополам щенка. Тонкие зубки усердно мусолили щиколотку.

Подхватила Зинка Колькину кожу да побежала прочь из кухни. Все ж есть от Женькиного подарка польза – да еще какая. Стало Зинке совестно – песик, считай, хозяйке жизнь спас, а она ему даже имени не дала. Крикнула за спину:

— Его Спартак зовут. Всё вдвоём веселее.

А вслед ей неслось щенячье рычание и душераздирающее:

— Дочка, вернись! Куда же ты? Вернись!

Но Зинка бежала, не оглядываясь. Толкнула одну дверь, вторую, третью, четвертую, и за каждой видела сень смертную, червие неусыпное и мрак беспросветный. Матери пожирали младенцев, отцы сношали дочерей, брат срастался с братом, и все это в беспрестанной круговерти искажений духа и плоти. Но Зинку было уже не испугать – она пуганая, Зинка-то. И вот, за очередной дверью – он, Колька.

Сидит, родненький, на диване перед телевизором и пустую бутылку лижет. Язык внутрь засунул, капли собирает.

— Коленька, я за тобой пришла.

— Явилась, — безразлично заметил он. Постучал по донышку бутылки.

— А я вот… тебе кожу принесла.

— А она мне теперь без надобности. Чего мне под ней прятать-то? Вот он я, какой есть, а другого нам не надобно.

— Коля, — Зинка растерялась, — ты чего? Пойдём домой, Коленька.

— А я, — говорит, — уже дома. И ничего мне от тебя, Зинаида, не нужно. Я, промежду прочим, вообще на тебе женился, потому что мамка твоя к участковому грозилась идти — мол, совратил несовершеннолетнюю. И никуда я с тобой теперь не пойду. Ты мне и так вон – всю плешь проела, — Колька пошлепал себя по намечающейся лысине, — Всю жизнь только и слышу – здесь не пей, тут не плюй, там вообще – веди себя прилично. Я, чтоб ты знала, только здесь спокойно вздохнул.

— Коля, я… я Машеньку видела. Нашу Машеньку.

— О, вспомнила! — хохотнул Колька, отсалютовал ей бутылкой, — Да если б я тебя вовремя чем надо не подпоил, ты бы мне с этим выродком вообще жизни не дала.

— К-как подпоил? — Зинка аж задохнулась, поняв, что ей только что на голубом глазу сообщил законный супруг.

— А так. Средства для очистки труб в еду по чуть-чуть – и бон аппетит. Ты чего, думаешь, я такой заботливый стал? От любви большой? Да я тебя, чтоб ты знала, и не любил никогда. Так, кинулся с голодухи, а ты возьми да залети…

Теперь Зинка посмотрела на Кольку по-новому. Пригляделась получше – ба, да он же гнилой весь. Весь червями изъеден, от пяток до макушки. Теперь без кожи-то все видно – вон они, черви, в глазах, в голове, и даже вместо сердца у Кольки был клубок червей. Застыла Зинка от такого откровения, даже кожу Колькину выронила. А тот оглянулся и спрашивает:

— Ну, чего тебе ещё? Сказал же, никуда я с тобой не пойду. Вон, скоро матч начинается. Срыгни уже, смотреть мешаешь.

И уставился в пустой треснутый экран, который показывал не то белый шум, не то копошащихся опарышей. А Зинка отшатнулась, как от удара и побрела прочь. Всё это было зря. Вся жизнь – зря. Все лучшие годы, все старания, матка ейная – всё ему отдала. Всё на алтарь бездушного борова с прогнившей червивой душой. Даже смерть зря. Вот если бы она осталась с Женькой…

Зинка рванулась по коридору, сердцем вычуяла нужную комнату, ногой распахнула дверь, влетела, точно вихрь. Под высоким потолком в петле болтался вечно молодой девятнадцатилетний Женька. Шея его уродливо отвисла и вывернулась, табурет валялся в стороне, а пятки ему грызли оплывшие, будто свечные огарки, безногие уродцы. Они отхватывали куски мяса, а то опять нарастало, чтобы твари могли насытиться вновь. Лицо Женьки было искажено всяческими страданиями, на глазах — тяжёлая пелена агонии. Заметив Зинку, он изменился в лице, спросил неверяще:

— Ты… ангел?

— Ангел-ангел! — подтвердила Зинка, распихивая ногами жидколицых страхолюдин. Поднапряглась, приподняла Женьку – какой он легкий, оказывается, после смерти – и сняла верёвку с крюка. Уродцы недовольно ворчали и норовили ухватить за пятки уже Зинку. Раздалась третья петушиная песнь:

«Я рукою гладил новый свой жакет, не сказал я матери про её секрет.

Лишь любовь безгрешная, лишь родная мать, может так заботливо, и так свято лгать.»

Сейчас или никогда.

— Ты здесь, чтобы забрать меня отсюда? — слабым голосом спросил Женька.

— Угу. Отвисел ты свое. Руку давай. Пойдёшь со мной?

Висельник уверенно кивнул. И едва Зинкина – теплая и живая – ладонь сомкнулась на Женькиной – серой и мёртвой, тут же весь мир пришел в движение, превратился в неописуемую круговерть. Больно ударило чем-то в грудь, запахло озоном и паленым волосом. Зинка открыла глаза. В окне брезжил рассвет. Над ней с дефибриллятором склонился Петька.

— Ну как, успешно? — спросила Матушка Софийская.

Горло пересохло, вышло только кивнуть. И тут раздался чей-то вой – и как только стекла не полопались. Орал Колька – он содрал повязку и теперь неловко ползал по полу, щупал своё лицо и смотрел на все бешеными глазами, точно контуженный.

— Чего это он? — удивилась Матушка.

— Так на том свете, поди, не сахар, — философски просипел Петя, — Уж я-то знаю.

— И то верно. Ну что, дорогая, дальше ты сама с ним справляйся, а мы двинемся потихоньку.

Матушка Софийская засобиралась, Петя тоже споро скатал провода и упаковал всё обратно в кофр. На груди у Зины остались два круглых ожога. У самой двери старушка обернулась:

— Денег мне твоих, дочка, не надо, ты и итак настрадалась. Ну и коли снова запьёт – обращайся, поможем.

— Думаю, больше не запьёт, — лукаво улыбнулась Зинка.

Когда за гостями захлопнулась дверь, она подошла к супругу, обняла его — тот дернулся, посмотрел на неё мутным взором, спросил:

— Где я?

— Со мной, дорогой, теперь ты со мной.

Стали жить. Поначалу Женька на Кольку не отзывался, и вообще на Зинку досадовал, мол, по какому праву его вырвали из положенного посмертного отдыха? Потом пообвыкся, даже паспорт передумал менять. Выпить поначалу тянуло — организм требовал, но Зинка это дело быстро пресекла. Жили душа в душу, не дрались даже почти, деньги завелись опять же. И вот как-то раз Зинка приходит с работы, а в углу стоит этот, с системным блоком, монитором, да колонки гремят. А у Кольки — бывшего Женьки — глаза-то горят, как у прошлого муженька при виде бутылки. Словом, увлекаться стал, ночей не спал и работу прогуливал. Вздохнула Зинка — видать, придется снова к бабке идти.

***

Автор - Герман Шендеров