Из пансионата «Покой» не выписываются⁠⁠

Часть 1. Освободилось место

— Сеня, живо в двадцать четвертую. У нас место освободилось!

Голос Тамары Платоновны, нашей заведующей, резанул по ушам и выдернул из мыслей. Я как раз катил через парковку почти полную тележку с мусором.

— Уже бегу, Тамара Платоновна! — крикнул я в ответ и матерясь сквозь зубы развернул скрипучую телегу.

Пансионат «Покой». Дом вдали от дома. Ха! Как будто у меня был другой дом. Мой единственный дом — каморка для персонала, притулённая к главному корпусу. Шесть конурок, но живу только я. И не то чтобы мне было одиноко. Нет. В «Покое» одиноко не бывает. У нас всегда аншлаг. Всегда.

— Эй, пацан! Где моя палата? — с центра парковки донёсся скрипучий голос.

Взбалмошный дед по имени Аркадий. Он медленно крутился на месте, прикрывая от полуденного солнца ладонью глаза, пока его взгляд не упёрся в меня.

— Эй, ты! Где моя комната?

— Да какой я вам пацан, Аркадий Степанович, — вздохнул я, подкатывая к нему вонючую тележку. — Я тут давно работаю.

— А выглядишь совсем как желторотый пацан. Сколько тебе лет-то?

Этот разговор у нас случался раза три-четыре в неделю. Он жил в «Покое» дольше, чем я на свете. Я просто улыбнулся и подыграл деду.

— Пятьдесят семь, Аркадий Степанович. Вам помочь дойти до палаты?

— Помочь? С чего бы это? Я знаю, где моя палата! — Старик хлопнул меня по плечу. Удар был сравним с шлепком пустой перчатки.

— Ну и хорошо. Хорошего вам дня. И на всякий случай, если интересно, вы живёте в тридцать шестой.

— Да? И где это, ёлки-палки? — Дед снова закрутился на месте. — Все эти комнаты... не отличишь друг от друга.

Если честно, тут и впрямь запутаться несложно.

— Вон там, — я ткнул пальцем в двухэтажный корпус в дальнем конце парковки. — Наш пансионат, Аркадий Степанович, буквой «П». А вы живёте на самой верхушке этой «П».

— На верхушке «П»? Это что еще за хренотень? Там что, клад зарыт? — Он наклонился и впился в меня взглядом. — Ты что, золотая рыбка? Желание исполнишь? А то я бы свалил из этого проклятого места. Можешь устроить, а?

— Я белорус, сударь. Довнар — это белорусская фамилия.

— Как драники?

— Типа того.

Ухмылка стремительно расползалась по лицу старика и я испугался, как бы он себе лицо не порвал.

— Однажды заблудился в одном из этих вашем белорусском полесье, — прохрипел он, и его глаза выкатились из орбит. — Так тело и не нашли.

Я усмехнулся. Дед Аркадий — тот ещё юморист.

— Могу проводить вас до палаты, если хотите.

Ухмылка тут же сползла с его лица. Он испуганно огляделся, почесывая трехдневную щетину.

— Не нравится мне это место. Где моя палата? Где тридцать шестая?

— Хорошо, Аркадий Степанович, давайте ещё разок, — я хихикнул, зная, что «ещё разок» сегодня будет далеко не последним. — У нас три корпуса. Первый, второй, третий. Первый справа, второй слева, третий — перемычка. В каждом по двадцать палат, по десять на этаже. И нумерация у нас… своя. Например, одиннадцатая внизу, а сто одиннадцатая прямо над ней. Двадцать первая — это первый этаж второго корпуса, а над ней двести двадцать первая. Поэтому и зовем их — первый корпус, второй, третий…

— Зачем ты мне это рассказываешь? Я и так это знаю! — рявкнул он и махнул рукой в воздухе. — Иди работай, пацан. От мусора твоего воняет.

— Ох, простите. Я как раз шёл к контейнерам, когда Тамара Платоновна мне сказала, что в двадцать четвёртой место освободилось. Иду прибираться для нового постояльца.

Дед Аркадий уставился на меня так, словно у него начался припадок.

— Место… освободилось? — Он снова заскрёб подбородок. — Не припомню, когда такое в последний раз было.

— На следующей неделе будет шесть лет, — ответил я. — Близнецы Бобровы.

— А, точно. Они, — он поморщился. — Жаль, конечно, что с ними так вышло.

Он развернулся и побрёл в совершенно противоположную сторону. Я не стал его поправлять. Прогулка ему пойдёт на пользу.

— Хорошего дня, Аркадий Степанович!

Он что-то буркнул и не оборачиваясь смачно пукнул. У нас тут таких персонажей полно. Но вы ведь и так об этом догадывались, правда?

Насвистывая какую-то дурацкую мелодию, я покатил тележку дальше, к цементной дорожке, что тянулась вдоль корпусов. «Место, место, место…» — бормотал я, вытаскивая с пояса связку ключей. У меня была крутая штука — брелок с вытяжной леской. Если ключи уронишь, они со свистом возвращаются на положенное место. Дзынь! Очень весело.

— Что там за место освободилось? — из двадцать второй палаты высунулась голова тёти Вали.

— Здравствуйте, тёть Валь! — Я помахал рукой и уронил ключи. Дзынь! — Хех.

— Хватит со своими игрушками играться, Сеня. Рассказывай, что стряслось, — сказала она, но без злобы. Тетя Валя — хорошая женщина. Ей было чуть больше тридцати, когда она сюда попала, и сейчас, в свои пятьдесят с хвостиком, она всё ещё хорошо выглядела. Я бы даже позвал её на свидание, мы же почти ровесники, но Тамара Платоновна говорит, что персоналу строго запрещено «брататься» с гостями. Что, конечно, бред, учитывая, что она сама «братается» с Громовым из сто семнадцатой. Каждый четверг.

— Опять в облаках витаешь, Довнар.

— А, да так… С голосами в голове беседую, теть Валь, — я покосился на дверь двадцать четвертой. — Если честно, я и сам пока не знаю, что там. Надо зайти, проверить. Тамара Платоновна велела немедленно все убрать и подготовить.

— Так быстро? Новый гость уже сегодня прибудет?

Я пожал плечами.

— Может быть. Вы же знаете «Покой». Палаты тут пустовать не должны.

— Да, я знаю, каков этот «Покой», — она втянула голову обратно в комнату и захлопнула дверь.

Я вытащил ключи, нашёл мастер-ключ и вставил его в замок двадцать четвертой.

— Эй, Сеня!

Я отпустил ключ, оставив его в замке, и обернулся на знакомый голос.

— А, здравствуйте, Георгий Игнатьевич. Как день начался?

Молодой паренёк, лет на двадцать моложе меня, замотал головой.

— Сеня, ну ё-мое. Зови меня просто — Жора. Я же сто раз просил.

— Да, простите, Георгий Игнатьевич, но Тамара Платоновна настаивает, чтобы мы обращались к гостям по имени-отчеству. Из вежливости.

— К чёрту вашу вежливость! Мы же тут все в одной лодке, а? Зови меня Жора.

— Ладно… Жора, — я поморщился. — Нет, простите, Георгий Игнатьевич. Как-то нехорошо это звучит из моих уст.

— Ладно, Сеня. Делай как знаешь. — Он покосился на двадцать четвертую. — Слышал, место освободилось. Не в курсе, кто новый постоялец?

— Пока ничего не известно, Георгий Игнатьевич. Я там даже ещё не прибрался. Надо бы поторопиться.

Надеюсь, он поймёт намёк. Но зная Жору — вряд ли.

— Я что-то смешное сказал, Сеня?

— А? Нет-нет, просто… о голосах думаю.

— А, — он откашлялся и подмигнул мне. — Слушай, Сеня, надо, чтобы ты замолвил за меня словечко перед Тамарой Платоновной.

— Словечко?

— Ну да. — Он огляделся по сторонам и облизал губы. — Народ тут, сам понимаешь, пенсионеры. Кроме Анечки Фроловой, она ещё ничего. И вон та ещё… Ну, ты понял. Было бы здорово, если бы у нас появилось больше молодежи. А ещё лучше, если бы сюда заселилась какая-нибудь молоденькая красотка. Кровь с молоком, понимаешь?

— Кровь с молоком. Понял. — Я кивнул. Упоминание крови заставило меня снова взглянуть на дверь двадцать четвертой. — Что-нибудь ещё, Георгий Игнатьевич?

— Ага. У меня опять унитаз засорился. Можешь заглянуть попозже, помочь?

— Конечно.

— Спасибо, Сеня. Ты настоящий друг.

— Ценю ваши слова, Георгий Игнатьевич.

— Господи, Сеня. Тебе разве трудно хотя бы раз назвать меня Жорой? Ненавижу, когда меня называют по имени отчеству. Чувствую себя старпёром.

— Я спрошу разрешения у Тамары Платоновны, господин. Не хотелось бы её расстраивать.

Жора скривился, но одобрительно кивнул.

— Слушай, а как она… ну, после того, что случилось?

— Не знаю, о чём вы. Но Тамара Платоновна — человек закрытый. Я бы предпочёл про неё не сплетничать.

— Да не об этом… Она вообще человек?

Я поджал губы. Чёрт, я его расстроил.

— Ладно, проехали. Хорошего дня, Сеня.

— И вам, Георгий Игнатьевич.

Он попытался улыбнуться и пошёл к своей палате. Я мысленно отметил, что после уборки надо будет взять вантуз. Этот Жора то ли слишком много клетчатки ест, то ли наоборот.

— Сеня! Ой, Сенечка!

Этот высокий, счастливый голосок мог принадлежать только моей второй любимой постоялице. Я вытащил ключ из замка — дзынь! — и обернулся, расплываясь в улыбке.

— Привет, Белла!

Она трусцой пересекла парковку и подбежала ко мне.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, Белла.

— Спасибо, Сенечка, — сказала она, добежав до меня. — Жарковато для пробежек, вам не кажется?

— Так я слышала, у нас место освободилось.

Белла была намного моложе меня, ровесница Жоры, хотя они друг друга на дух не переносили. Красивая, как кинозвезда.

— Освободилось, да, — я кивнул на дверь. — Как только приберусь.

— Я как раз об этом хотела поговорить. — Она огляделась по сторонам, потом подошла ближе. Слишком близко, как по мне. Мне от такого стало не по себе. Её рука легла мне на плечо. — Я вот что подумала… — Она снова огляделась. Надо будет спросить Тамару Платоновну, что они все вечно оглядываются, будто что-то высматривают. — А можно мне поменять комнату?

— Вам не нравится тридцатая, Белла?

— Нет, комната отличная. Просто… — она снова бросила взгляд через плечо, — этот Жора в двести двадцать девятой. Я иногда смотрю в окно, а он стоит там, наверху, и пялится на меня.

— Ай-яй-яй, как нехорошо.

— Вот именно, Сенечка. А если я перееду сюда, он… ну, вы знаете, кто… больше не сможет видеть мою комнату.

— Вы правда хотите в эту палату? — спросил я, указывая на двадцать четвертую. — Не думаю, что она столь же хороша, как ваша.

— Может, и так. Но мне в ней будет спокойнее.

— Хотите, я поговорю с Георгием Игнатьевичем? Попрошу его больше вас не беспокоить?

— Нет! — она испуганно вцепилась в меня. — Пожалуйста, ни слова ему. От этого могут возникнуть проблемы. А мы все хорошо знаем, как Тамара Платоновна относится к проблемам.

— О, да! — рассмеялся я, хлопнув себя по бедру. — Она их просто ненавидит!

Белла улыбнулась своей милой улыбкой.

— Так может, вы попросите за меня Тамару Платоновну?

— Я? А почему бы вам самой не спросить? Она вас любит.

— Правда? А мне всегда казалось, что я её раздражаю.

— Нисколько. Она вас любит. Идите, спросите. Она сейчас у себя в кабинете. Мне ещё прибираться, так что у вас будет время всё хорошенько обсудить.

— Спасибо, Сенечка! — Она сжала мое плечо и поспешила к главному корпусу.

Я вздохнул, глядя ей вслед. Какая прекрасная женщина. А потом снова повернулся к двадцать четвертой. Пора за работу!

— Довнар!

О, боже. Я огляделся в поисках места, где можно спрятаться. Даже мелькнула мысль запрыгнуть в тележку с подгнившим мусором. Но он всё равно меня найдет. Он всегда меня находит.

— ДОВНАР! — загремел бас с правого фланга, со стороны двадцать первой, Горгадзе. Огромный мужик, красный и пятнистый от злости, топал в мою сторону.

— Здравствуйте, Вахтанг Леванович, — пролепетал я и сделал шаг за свою тележку, выставляя ее как щит.

Толщиной с сардельку палец, нацелился на меня.

— Что я говорил насчёт долбанного телевизора?! — взревел он, хотя я бы и без того всё расслышал, даже если бы он говорил шёпотом. — А, Довнар?! Что я тебе говорил?!

— Чтобы горничные не переключали канал, даже если телевизор выключен, — отбарабанил я. — Поверьте, я им говорил, господин. Ну, то есть, записку оставил. Они в ответ мне тоже оставили. Написали, что телевизор не трогали.

— В этом-то и проблема! Эти бесполезные курицы не вытирали пыль с моего телевизора! НЕДЕЛЮ, Довнар!

— Но вы же сказали не… не переключать канал.

— Но я не говорил не вытирать пыль! Как мне смотреть «Лейтенанта Коломбо» через слой пыли толщиной в шесть сантиметров?!

Шесть сантиметров? Это ж сколько пыли…

— Ты мне тут зубы не заговаривай, щегол! — Он рванул вперед и схватился за другой край тележки. — Со мной шутки плохи, Довнар!

— Нет, господин. Я не шучу. Шутки противоречат правилам пансионата.

— Какой же ты мудак! — Он впился в меня взглядом, словно хотел прожечь во мне дыру. Я же просто стоял, улыбался и кивал.

— Убери эту дурацкую лыбу с морды! — рявкнул он и покосился на двадцать четвертую. — Кто въезжает?

— Не знаю, господин. Я ещё не успел прибраться.

— Ты и не знаешь? Заливаешь мне! Ты всё знаешь, но не хочешь говорить! Я сам поговорю об этом с Тамарой Платоновной!

— О, она, вероятно, сейчас беседует с Беллой, так что вам лучше немного подождать.

— Вахтанг Леванович никогда не ждёт!

Он с силой толкнул тележку на меня, развернулся и зашагал прочь. Да, приятным человеком Горгадзе точно не назовешь.

Ну что ж, наконец-то можно и прибраться.

Я отворил дверь и вошёл в двадцать четвертую. Внутри царил хаос. Так всегда бывает, когда Тамара Платоновна «освобождает место». Она не сдерживается. Нет. Следит, чтобы гость был полностью «списан». Так она это называет. «Списание гостя». Мне не нравится это слово. Какое-то оно злое.

Первое, что я увидел, — огромные брызги крови, запекшиеся на стене над кроватью. Сама кровать тоже была… влажной. Не думаю, что покрывало удастся спасти. В углу валялся стул со сломанной ножкой, а одна из ламп была вдребезги разбита. Тамара Платоновна определенно вошла во вкус. На экране телевизора — трещина, а от будильника остались лишь пружины и куски металла.

Я вздохнул. Похоже, гость не хотел уезжать. Впрочем, они никогда не хотят. Но этот, очевидно, был особенно настырным.

Я содрал с кровати пропитанное кровью постельное белье, скомкал его и швырнул в мусорный бак.

— Эй, Сеня!

Это была Анечка Фролова, моя самая-самая любимая гостья. Она стояла на парковке в своих беговых кроссовках и ярком спортивном костюме.

— Привет, Анечка! Место освободилось, — крикнул ей я.

— Ого! Давненько такого не было, — ответила она и скрылась за поворотом.

Очень милая девушка, эта Анечка из сто тринадцатой. Всегда такая вежливая, дружелюбная. Настоящая спортсменка. Кстати, я ведь должен был что-то у неё спросить… Что же это было? Вы не знаете, голоса в моей голове?

Погодите. Что это было?

Унитаз только что смыли? Нет, не может быть! Кто его мог смыть? Я один в этой комнате… кроме вас, конечно. Но вам же не нужно в туалет, правда, голоса?

В ванной зашумела вода. Я замер.

Ох, чёрт. Тамара Платоновна будет в ярости. К «освобождению мест» в «Покое» относятся очень серьёзно. Чтобы кто-то посторонний вошёл в двадцать четвертую до того, как я её уберу… нет, так дела не делаются.

— Эй! — крикнул я. — Кто здесь?

Вода резко перестала течь. В дверном проеме ванной выросла тень.

— Здарова, Сеня. Как жизнь?

Я несколько раз моргнул.

— Сеня, ты в порядке, дружище?

Во рту пересохло. Я уставился на мужчину. Он был в таком же состоянии, как и комната. Весь изрезанный, окровавленный. С него свисали полоски кожи, словно виноградные лозы. Когда он улыбнулся, я увидел, что у него не хватает нескольких зубов.

— Сеня, что стряслось?

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь тихий хрип. Я откашлялся.

— Э-э-э… здравствуйте, товарищ Искраев. Вы… выглядите…

Он этого ждал.

— Да, выгляжу?

— Товарищ Искраев, можно задать вопрос?

— Валяй, дружище.

— Я… э-э… просто хотел узнать… что вы здесь делаете? — Мой взгляд метнулся на кровавые брызги на стене, а затем вернулся к нему. — Ну… после… списания.

Искраев усмехнулся.

— О, Сеня. Я не позволю какой-то там жестокой резне выселить меня отсюда. Я люблю «Покой» и планирую остаться здесь навечно. «Покой» — лучшее место на земле. Ты ведь согласен со мной, Сеня?

— О, конечно, товарищ Искраев. Конечно. Все знают, что «Покой» — лучшее место.

Я переступил с ноги на ногу.

— Просто… понимаете, как только вас списывают, вы как бы должны уйти. Тамара Платоновна, возможно, уже заселяет сюда нового гостя. А если нет, то Белла сейчас говорит с ней о своём переезде сюда. В любом случае, мне нужно убрать эту комнату. А потом мне ещё унитаз Жоре чинить. А потом ужин…

— Погоди, погоди, Сеня. Расслабься, — Искраев поднял руку, на которой не хватало двух пальцев. — Тамара Платоновна может заселить нового гостя. Просто он вряд ли сможет остаться в этой комнате. И мне искренне жаль Беллу, потому что этот Жора — мразь. Но я никуда не собираюсь уходить. — Он махнул своей трехпалой рукой на кровать. — Будь другом, принеси мне свежее постельное бельё. Тамара Платоновна славно меня отделала.

Я замотал головой.

— Нет, господин. Простите, товарищ Искраев, но вы должны уйти. Вас списали. Место освободилось.

— Плевать на списание. И плевать на место. Скажи этой своей Тамаре Платоновне, пусть расчехляет тридцать третью палату. Она же уже больше века пустует, верно?

Я ахнул и прижал руку к груди.

— Тридцать третья? О, нет. Нет-нет-нет. Эту палату нельзя занимать. Вы же знаете, товарищ Искраев.

Он пожал плечами.

— Тогда не знаю, что тебе ещё сказать, дружище. Я не уйду.

— Но… но… но… — забормотал я, а потом развернулся и с криком выбежал из комнаты.

— ТАМАРА ПЛАТОНОВНА!

(Как вам сюжет? Стоит продолжать?)