Глава 5. Человеческий фактор⁠⁠

Тяжелый стальной засов со скрежетом вошел в ответную планку. Металл отозвался глухой вибрацией по кирпичной кладке, отсекая промозглый сквозняк заброшенного двора. В полуподвале вагончика ДОСААФ воцарилась густая, давящая тишина. Слышно было только, как потрескивает закопченный фитиль в стеклянной колбе керосинки, да мерно, тяжело дышат уставшие собаки.

В замкнутом пространстве пяти на четыре метра их собралось семеро. В обычной мирной жизни свести на одном пятачке взрослого кобеля кавказской овчарки, добермана, рабочую суку малинуа, пару бордеров и троих терьеров означало бы гарантированную драку за лидерство до первой разорванной холки. Но животные считывали происходящее вокруг куда глубже людей. Пустота за порогом, металлический запах чужих сенсоров в воздухе и отсутствие привычного городского шума напрочь отбивали у них желание делить территорию. Стая инстинктивно сжалась в единый организм.

Буран лег тяжелой серой глыбой прямо под дверью, привалившись широким крупом к промерзшему порогу. Старый волкодав не спал: он положил массивную, изрезанную шрамами голову на передние лапы и не мигая смотрел в щель под порогом, фильтруя каждый шорох за стеной. Люциус застыл в дальнем углу словно статуя из черного гранита. Доберман сидел с идеально прямой спиной, лишь изредка поводя купированными ушами в сторону вентиляционной шахты, откуда тянуло сыростью осенней земли. Спарта лежала на животе на сложенном армейском брезенте. Ее сухие мускулы под короткой рыжей шерстью оставались натянутыми струнами: янтарные глаза контролировали сразу два сектора — дверь и угол, где сидела Алина.

Эйдан опустился у моих колен, прижавшись боком к штанине и ровно выдыхая горячий воздух мне в ладонь. Он не суетился, не крутил головой — он держал меня в поле зрения, готовый среагировать на малейшее изменение моего пульса. Эйля вытянулась на полу вдоль моих ботинок, положив узкую серо-белую морду прямо на носки обуви. На нее это было совершенно не похоже. Своенравная, независимая и резкая сука терпеть не могла телячьих нежностей, никогда не терлась об ноги и ласку воспринимала почти с презрением, предпочитая держать вежливую дистанцию в полтора метра. Но сейчас даже эта гордая собака искала тактильного контакта, чувствуя глухую, липкую тревогу, затопившую подвал.

Алина сидела за шатким столом, склонившись над синим язычком сухого спирта. В маленькой жестяной кружке закипали остатки темной, дважды процеженной воды. Пальцы девушки мелко подрагивали, а в свете открытого огня на ее осунувшемся бледном лице резко проступали веснушки и въевшаяся в кожу серая копоть от паяльника.

— Мужики там в дерьмо вляпаются, — негромко произнесла она в пустоту угла, не оборачиваясь. Стич и Пиксель лежали у нее под стулом, свернувшись в плотный клубок, а самая мелкая, Гайка, залезла хозяйке прямо под растянутый шерстяной свитер, выставив наружу только влажный черный нос и круглые блестящие пуговки глаз. — Ох, вляпаются.

— Артур знает, что делает, — отозвалась я, хотя внутри под ребрами неприятно ныло. — Михалыч всю жизнь на подземных стройках провел, в аварийке повидал всякого. Сергей тоже мужик здоровый, да и не из пугливых.

— Ты просто не видела этих уродов, Яна, — Алина горько усмехнулась, сняла кружку со спиртовки закопченными плоскогубцами и осторожно подула на темный кипяток. — Хрящ до всего этого кошмара старшим смены охраны на оптовом терминале сидел. Вор, садист, с сизой от дешевого пойла мордой. Держали его на объекте только потому, что нормальный трезвый человек за те гроши в сыром неотапливаемом ангаре сутками гнить не согласился бы. Вокруг него крутились такие же отбросы: бывшие сидельцы из рабочих бараков промзоны, слесари-вахтовики, которых с заводов с волчьим билетом погнали за беспробудные запои, опустившиеся базарные грузчики. Им банковский скоринг даже микрозайм под тысячу процентов не одобрял — алгоритм Odyssey их сразу занес в графу биологического балласта. А когда город выключили и закон кончился, у них последние тормоза сорвало. В них человеческого не осталось ни на грош. Только утроба и глухая, звериная злоба на весь белый свет.

Она сделала крошечный глоток, скривилась от металлического привкуса и обхватила кружку обеими ладонями, пытаясь согреть озябшие пальцы.

— Я людей сейчас боюсь куда больше, чем патрульных дронов, — тихо продолжила она, глядя, как Гайка под свитером устраивается поудобнее. — Дрон понятен. У него есть оптика, жесткий алгоритм поиска, сектор обстрела и слепая зона. Он действует рационально. А пьяная или осатаневшая от безнаказанности тварь непредсказуема. Она ударит трубой по затылку просто потому, что ей не понравился твой чистый воротник или твоя собака.

Алина замолчала. В тишине слышно было, как снаружи по жестяному отливу окна застучали редкие, тяжелые капли холодного осеннего дождя.

— Я ведь в детстве свято верила, что мир устроен логично и справедливо, — заговорила она снова, и голос ее стал глуше, сбивчивее, словно прорвало плотину многолетнего одиночества. — Мечтала станки с ЧПУ проектировать, в космос аппараты запускать. Отец у меня на оборонном наладчиком станков всю жизнь отпахал. Приходил со смены уставший, руки в машинном масле, а вечерами сажал меня рядом, раскладывал принципиальные схемы и объяснял, как работает триггер или логический вентиль. Я таблицы истинности в третьем классе знала лучше, чем таблицу умножения. А потом в школе началась эта проклятая оптимизация. Помнишь?

Я молча кивнула. Сложно было забыть те пять лет, когда систему образования планомерно и методично ломали через колено.

— Из программы тихо, без шума вычеркнули нормальную алгебру с доказательствами, вырезали стереометрию, тригонометрию свели к примитивным тестам-угадайкам с четырьмя кнопками на планшете. Вместо сочинений по классике ввели обязательные тесты на «эмоциональную лояльность бренду» и сетевую социализацию. Из нас целенаправленно штамповали стадо послушных, безмозглых потребителей, не способных сложить два и два. Если ты на уроке физики поднимал руку и спрашивал, почему в формуле взят именно этот коэффициент, учитель смотрел на тебя с неприкрытым раздражением. А завуч потом вызывала мать в школу и капала на мозги: «У вашей девочки девиантная фиксация на механизмах, она не вписывается в командные онлайн-активности класса, покажите ее школьному психологу».

Алина сжала кружку так сильно, что побелели суставы пальцев.

— Я еле дотянула до выпускного вечера. Аттестат забрала, дома в старый брезентовый рюкзак кинула отцовскую стрелочную «цэшку» — комбинированный прибор Ц4353 в толстом черном карболитовом корпусе, с которым он тридцать лет на заводе провел, да набор немецких часовых отверток с алмазными жалами, что батя берег пуще глаза. И рванула за три тысячи километров, на другой конец страны, в старый политех.

— И стоило оно того? — негромко спросила я.

— Стоило, — Алина слабо, упрямо улыбнулась уголками губ. — Холодная общага с тараканами размером со спичечный коробок, вечные сквозняки по коридорам, душ на первом этаже по жетонам и вечно подгорающие синие макароны на общей плите. Зато на кафедре стояли живые ламповые осциллографы, генераторы частот и тяжелые станки советской сборки, которые никакая цифра не брала. Я там ночами сидела, дышала канифолью и чувствовала себя абсолютно счастливой, пока сокурсники в комнатах глушили дешевое пиво или залипали в первые пробные шлемы виртуальности. Я с людьми тогда окончательно разучилась общаться. Смотрела на них и видела манекены. Разговоры только про новые кредиты на шмотки, скидки на доставку еды да стримы блогеров. А потом я Стича нашла.

Она опустила руку под стол и ласково потрепала спящего терьера за рваное ухо:

— Какой-то мажор из нового корпуса купил себе щенка из фильма «Маска» ради красивых видео в профиле. А когда пес от избытка дурной энергии перегрыз сетевой кабель и разодрал диван, его просто выбросили на улицу в январский буран. Я нашла его за мусорными баками возле столовой: худой, весь в язвах, он насмерть дрался с огромной крысой за кусок засохшего хлеба. Ухо ему тогда распороли на две части, кровь хлестала. Я притащила его в комнату, подпольно зашила медицинской иглой, вымыла дегтярным мылом. Он с тех пор за меня жизнь отдаст не раздумывая. Потом Пикселя из заваленного строительным мусором дренажного колодца достала. Гайку подобрала на платформе электрички. С собаками всё честно, понимаешь? Пес не врет. Ему глубоко плевать, сколько у тебя баллов в рейтинге, какая у тебя куртка и есть ли деньги на карте. Если ты его не предал — он идет с тобой до конца.

Внезапно тяжелая вытяжная труба под потолком глухо звякнула.

Спарта сорвалась с места без единого звука. Малинуа мгновенно перешла в низкую стойку у двери, шерсть на ее загривке встала жестким гребнем, а губы приподнялись, обнажая длинные белые клыки. Люциус пружинисто шагнул вперед, отрезая нас с Алиной от входного тамбура. Буран медленно, тяжело поднялся на все четыре лапы, заслонив дверной проем своей исполинской спиной, и издал утробный, вибрирующий в грудине рык.

Снаружи, по толстому металлу внешней гермодвери, раздался отчетливый стук: три коротких, сухих удара ломом, выверенная пауза и два глухих, тяжелых толчка в нижнюю петлю.

— Свои, — выдохнула я, сбрасывая засов и оттягивая тяжелую створку на себя.

В лицо ударил ледяной сквозняк, пахнуло осенней грязью, гарью жженого пороха, сырой ржавчиной, свежей кровью и тошнотворным, кислым духом немытых тел вперемешку с денатуратом.

Мужчины буквально ввалились внутрь, пошатываясь и цепляясь за косяк плечами, словно у них подкосились колени.

Михалыч с гулким грохотом опустил на бетонный пол три двадцатилитровые канистры из белого полупрозрачного пластика. Вода внутри плескалась чистая, прозрачная как слеза. Рядом со стариком на пол тяжело шлепнулся разорванный брезентовый вещмешок: сквозь прореху виднелись мятые банки армейской тушенки в темно-сером слое солидола и целлофановые пакеты с медикаментами — пачки антибиотиков, жгуты, шприцы.

Сам Михалыч выглядел страшно. Седая борода старика слиплась от запекшейся черной крови, правый рукав брезентовой спецовки метростроевца висел грязными лохмотьями, обнажая распоротое плечо. Из глубокой рваной раны темными каплями сочилась кровь — следы удара сплющенной водопроводной трубой. Он тяжело осел спиной на штабель досок, запрокинул голову и со свистом, хрипя отбитыми ребрами, втянул воздух:

— Падаль... — выдавил старик, сплевывая на пол розовую пену. — Осатанели совсем... Ни креста, ни совести у выродков...

Паша рухнул на колени прямо у порога, не в силах сделать больше ни шага. Лицо бывшего фельдшера скорой стало серым, пепельным. Под левым глазом наливался огромный иссиня-черный желвак, намертво закрывший веко, а правая рука неестественно, мертво свисала вдоль корпуса — плечевой сустав был напрочь выбит из сумки. В левой руке он всё еще судорожно сжимал рукоять тяжелого травматического пистолета. Затвор стоял на задержке — обойма была пуста до последнего патрона.

Шерлок с тонким, плачущим скулежом бросился к хозяину. Бигль крутился вокруг него, тычась мокрым горячим носом в изодранные штанины и пачкая уши в грязи. Паша уткнулся лбом в шелковую холку собаки и мелко, судорожно затрясся — его накрыл дикий отходняк после пережитого шока.

Артур стоял у стены, навалившись на нее боком. На его лице не осталось и следа прежней армейской невозмутимости. От левого виска через всю скулу тянулся косой багровый порез с рваными краями — полоснули разбитым горлышком бутылки. Воротник его куртки насквозь пропитался кровью. Костяшки пальцев на обеих руках были сбиты до надкостницы и превратились в кровоточащее месиво. Он тяжело сплюнул сгусток крови в угол, хрипло дыша носом:

Спарта подошла к проводнику шаг в шаг, шумно втянула ноздрями запах крови на его руках и тихо заворчала в темноту коридора.

— Отставить, Спарта, — Артур захлопнул створку ногой и ударом ладони вогнал засов в паз. — Всё. Кончились они.

Единственным, кто сохранял относительно ровный шаг, был отец Сергий, но и ему досталось полной чашей. Грубый темный подрясник превратился в лохмотья, оголяя тяжелый кевларовый жилет, а на самодельном титановом щите из панелей солнечных батарей чернели глубокие вмятины от свинцовой картечи и глубокие зарубки от плотницкого топора.

— Что там случилось?! — я метнулась к Паше, на ходу доставая из санитарного подсумка ножницы и перевязочные пакеты.

— Скотобойня за помойку, — глухо бросил отец Сергий, сбрасывая щит на верстак. — Мы зашли в центральный пролет терминала. Ворота нараспашку, внутри вонь несусветная — денатурат, прелая тухлятина, моча. Они прямо посреди ангара бочку железную поставили, палили крашеные поддоны и жрали паленый спирт вперемешку с просроченными таблетками из разграбленного аптечного киоска. Хрящ этот в засаленном милицейском тулупе сидел на ящике. Морда в язвах, белки глаз желтые, зрачки в точку. Михалыч по-людски попытался: выставил аккумуляторы от шуруповертов, тушенку, говорит — мужики, нам чистая вода нужна из резерва и медикаменты, давайте меняться.

— А этот упырь даже рта не открыл, — просипел Михалыч, жмурясь от боли, пока Алина дрожащими руками щедро поливала перекисью его разорванное плечо; пена шипела и пузырилась грязно-серым. — Вытащил из-под тулупа обрез курковки двенадцатого калибра и прямо от ящика с пяти метров спустил курок. Без разговоров. Если б батя щит не выставил — мне б кишки по бетонным балкам раскатало. Сноп дроби по титану ударил, искры с кулак размером полетели, Сергея отдачей на колено швырнуло.

— А дальше они полезли всей оравой, — Артур сполз по стене на пол, плотно прижимая марлевый тампон к распоротой щеке. Голос его звучал глухо, с неприятным хрустом в челюсти. — Семеро упырей. С обрезками арматуры, с топорами, с кухонными тесаками. Глаза стеклянные, боли вообще не чувствуют, визжат матом на ультразвуке и прут толпой, как зомби в дешевом кино. Тот, что с топором кинулся, на ходу задыхался ацетоном так, что у меня слезы из глаз брызнули. Я успел уйти с линии удара, топор скользнул по щеке, пришлось ломать ему шейные позвонки о край погрузочной эстакады.

— Я двоих в упор уложил, — голос Паши сорвался на сиплый шепот. Его плечи ходили ходуном под мокрой курткой. — Весь магазин до железки высадил... Резиновая пуля с метра в лицо череп дробит в кашу. Одному челюсть набок свернуло, второй упал, руками за висок держится, скулит, воет по-бабьи... Я пятнадцать лет на линейной скорой отпахал! Я таких уродов из петель вынимал, после передозов откачивал, вены спавшиеся на ощупь искал, до операционной на своих плечах тащил... А тут стоял посреди лужи мазута и давил на спуск, пока гильзы в лицо щелкали. Стоял и стрелял в живых людей...

— Заткнись, Пашка, — жестко, с нажимом оборвал его Михалыч, стискивая зубы так, что побелели скулы. — Не люди это были. Упыри конченые. Если б мы их там не положили — они бы тебя сейчас на той эстакаде на ремни живьем резали ради пары сухих носков и этой вот канистры. У них человеческого внутри ничего не осталось, выгорело всё. Мой Буран во сто крат человечнее любого из этой банды.

Отец Сергий молча подошел к Паше и опустился перед фельдшером на одно колено. Взгляд священника был тяжелым, скорбным, но совершенно трезвым. Он аккуратно взял поврежденную руку Паши за запястье и локтевой сгиб:

— Ты защищал ближних своих, Павел. Твое сердце болит — значит, ты еще жив, значит, душа твоя не омертвела. Но вины на тебе нет. Те несчастные сами выбрали свою погибель задолго до того, как переступили порог склада. Держись за Шерлока и дыши глубже. Сейчас вправлять будем.

Паша судорожно набрал полные легкие воздуха.

Сергей сделал резкое, сильное и выверенное движение: потянул руку на себя и резко повернул предплечье внутрь. В подвале раздался сухой, громкий хруст головки кости, встающей в суставную впадину.

Паша сдавленно, хрипло вскрикнул, до крови прикусив нижнюю губу, и бессильно уронил голову на загривок бигля. Шерлок замер, не шевелясь, только бережно, быстро слизывал соленый пот и кровь с виска своего хозяина.

Сергей поднялся, вытер руки спиртовой салфеткой и подошел к канистрам. Он сорвал тугую пластиковую пломбу с горловины.

По промозглому, пропитанному гарью подвалу разлился ни с чем не сравнимый запах чистой, свежей колодезной воды.

Мужчина наполнил глубокую алюминиевую миску и бережно поставил ее перед Бураном. Старый кавказец шумно, жадно задвигал широким шершавым языком, расплескивая капли по бетону. Следом до краев наполнились поилки для Спарты, Люциуса, моих бордеров и маленьких терьеров. Собаки пили спокойно, соблюдая строгую очередность и уважение к рангам стаи.

Михалыч достал из кармана складной нож, подцепил крышку армейской банки с тушенкой, с чавкающим звуком вспорол жесть и протянул половину Алине. Вторую часть он начал жадно жевать прямо с лезвия, обильно запивая водой из горлышка канистры:

— Жрать надо, сопляки. Жрать через силу. Силы понадобятся, впереди ночь тяжелая. Сколько там на часиках накапало?

Артур посмотрел на экран ноутбука Алины, где схематичная карта железнодорожной ветки мигала тускло-зеленым. Таймер до запуска протокола «Оптимизация» отсчитывал последние десять часов сорок минут.

Инструктор туго перебинтовал сбитые руки эластичным бинтом, проверил натяжение строп на разгрузочном жилете и повернулся ко мне. В его янтарных глазах, так похожих на глаза его собаки, читалась холодная решимость:

— Вода есть. Перевязку закончили. Лошадиную дозу антибиотиков каждому загнали. Даем собакам сорок минут на передышку.

Он сделал глубокий вдох, глядя на лежащих у наших ног псов:

— А дальше берем снаряжение и уходим в коллекторы к электродепо. С уличным зверьем покончено, Яна. Впереди только бездушное железо. И вот там нам понадобятся все твои расчеты, твоя спортивная выдержка и все твои собаки.

(Продолжение следует)