ГАВАНА, В КАДРЕ - ДОЖДЬ
Сигарный дым в «Гран-отеле Мансана» висел слоями, как геологическая летопись чужих грехов. Было три часа ночи по гаванскому времени, и кондиционер над стойкой портье хрипел так, будто у него самого была астма и неоплаченный счет в бар. Дождь барабанил по пальмовым листьям на Малеконе, и в этом стуке мне слышалось не обещание свежести, а предупреждение.
Она вошла ровно в тот момент, когда я поднес спичку к своей двадцатой сигарете за вечер. Пламя даже не дрогнуло - а вот у меня дрогнуло всё. Платье цвета штормового моря, мокрое настолько, что ткань стала второй кожей. С её черных волос вода капала на мраморный пол с ритмичностью метронома.
- Сеньор Варгас? Детектив? - голос низкий, с хрипотцой человека, который либо много поет в джазе, либо много молчит о важном.
Я кивнул, подвинул ей стул. Она не села. Вместо этого достала из сумочки конверт из плотной бумаги. На нём не было ни адреса, ни марки - только тисненая буква «М» в углу.
- Мой муж, - она запнулась, поправила прядь, прилипшую к виску, - мой муж прислал мне это вчера из Кайо-Коко. Но он не мог этого прислать.
- Почему же? - я выпустил дым в сторону, подальше от её лица, но достаточно близко, чтобы увидеть, как расширяются её зрачки от света настольной лампы.
- Потому что Эстебан погиб два года назад. Авиакатастрофа над Сьерра-Маэстрой. Я видела обломки. Я держала в руках его оплавленный портсигар.
Она вытряхнула содержимое конверта на стол. Фотография. Чёрно-белый снимок, сделанный явно старой «Лейкой» - с характерным мягким зерном по краям. На нём был песчаный пляж, пальмы, склоненные ветром, и одинокая фигура человека, стоящего спиной к объективу. Руки в карманах светлых брюк. Чуть сутулые плечи. И родимое пятно на левой лопатке, выглядывающее из-под расстегнутой рубашки.
- Это он, - прошептала она. - Это его спина. Я бы узнала это пятно из тысячи.
Я взял фотографию, поднес к лампе. Бумага была еще теплой от её тела. На обороте - ни даты, ни подписи, только странный символ, напоминающий схематичный глаз, нарисованный чем-то бурым. Я понюхал уголок. Йод. Определенно йод.
- Вы показывали это полиции?
- Полиция первой прислала мне похоронку два года назад, - она горько усмехнулась. - А сегодня утром я получила второе письмо. Там был только билет на самолет до Сантьяго и записка: «Не ищи его. Вторая смерть - окончательная».
Я перевернул пепельницу, вытряхивая окурки в поисках ясности. За окном громыхнуло, и на секунду свет в холле моргнул. В этой мимолетной темноте мне показалось, что женщина за столом улыбнулась - но не ртом. Глазами. Как умеют улыбаться только те, кто уже знает конец истории и наслаждается спектаклем.
- Как вас зовут? - спросил я, внезапно осознав, что она так и не представилась.
- Мира. Мира Фуэнтес.
Когда свет вернулся, она уже стояла у двери, словно растворившись в потоке дождя и неона. На столе осталась только фотография. Я схватил её, выбежал на Малекон. Улица была пуста, только ветер гнал к океану обрывки афиш и обещаний.
Я опустил взгляд на снимок, и в свете уличного фонаря увидел то, что не заметил в полумраке холла. На заднем плане, в тени пальмы, стояла машина. «Бьюик» 53-го года. С номером, который я помнил наизусть, потому что он был припаркован прямо сейчас в двух кварталах от моего отеля. Это была моя машина.
Что было дальше? Продолжите.
