ДОМ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ (Часть 1)⁠⁠

АРТУР ЛЕО ЗАГАТ

В этом психологическом триллере Артур Лео Загат погружает читателя в кошмар человека, ставшего жертвой изощренного заговора и несправедливо объявленного безумцем. Герою предстоит пройти через смертельные испытания и преодолеть немыслимые преграды, чтобы вернуть себе честное имя и спасти тех, кто ему дорог. Рассказ был впервые опубликован на страницах журнала «Terror Tales» в сентябре 1934 года.

P.S. Данный рассказ представляет собой монументальное полотно с глубокой проработкой образов и сложной композицией, что сделало его перевод и редактуру серьезным вызовом.

I. ТЕНЬ БЕЗУМИЯ

Вы уверены в своем рассудке? Уверены ли вы, что в вашей крови нет дурной наследственности, что в ваших генах не таится бомба замедленного действия — скрытое безумие, которое может взорваться от внезапного потрясения и превратить вас в помешанного с остекленевшим взглядом, одержимого жаждой увидеть алую кровь, бьющую из артерий, перерезанных ножом?

Совсем недавно в вашей голове лопнул алый пузырь ярости, и вам захотелось размозжить чье-то ухмыляющееся лицо, превратить его в кровавое месиво. Вспыльчивость, скажете вы? Просто характер? Вы уверены? Совершенно уверены?

Помните: сумасшедший всегда считает себя нормальным. Он убежден, что безумны как раз окружающие — те, кто не видит зловещих лиц, являющихся ему, и не слышит пугающих, повелительных голосов, нашептывающих на ухо: «Убей, убей, УБЕЙ!»

Задумайтесь. Вспомните тот раз, когда вы проснулись среди ночной тишины и знали без тени сомнения, что в комнате кто-то есть. Что-то, что в следующее мгновение вцепится вам в горло, вырывая жизнь из содрогающейся груди острыми нечеловеческими когтями. Вы пытались позвать на помощь, но не смогли; не могли пошевелить ни рукой, ни пальцем, а холодный пот на лбу казался ледяным прикосновением из Тьмы... Спустя вечность вам как-то удалось включить прикроватную лампу... и там никого не оказалось. Совсем никого. «Просто дурной сон», — пробормотали вы, все еще дрожа от страха. Но был ли это сон? Разве вы не бодрствовали — остро, до боли отчетливо, — когда погружались в этот ад беспричинного ужаса?

Страх смерти — ничто, страх быть погребенным заживо — лишь бледная тень по сравнению с самым крайним ужасом, который может встретить человек: страхом сойти с ума, страхом того, что ты уже безумен!

Я знаю это. Уж поверьте мне.

Я вцепился в поручни, пока пыхтящие буксиры подталкивали и тянули «Сан-Педро» к причалу терминала Буш. Колени у меня все еще подкашивались, а в основании черепа стучал отбойный молоток, хотя прошло уже три недели с тех пор, как я пришел в себя на борту сухогруза и понял, что держу путь домой. То, что было до этого, я помнил смутно: парад чудовищных рептилий, марширующих по моей каюте, расплывчатые огромные тени в тумане, который алкоголь вызвал в моем сознании.

Не то чтобы я много размышлял. Я старался не думать. Пытался не вспоминать краткую телеграмму, пришедшую ко мне в поместье в глуши за Икике — желтый листок с известием о внезапной смерти отца. Это сообщение выбило почву у меня из-под ног, и я начал хлестать кактусовую водку, чтобы заглушить неделю ожидания, прежде чем удалось сесть на пароход до дома. Я старался не представлять себе, что большой дом на Пятой авеню будет холодным и пустым; что отца не будет там, чтобы сжать мою руку в своей и сказать — как он всегда говорил, когда я возвращался из далеких краев: «Здорово, Хэл! Я скучал. Заходи, выпьем чего-нибудь».

Думаю, мне позволили набраться до бесчувствия и скотского состояния из милосердия, чтобы помочь пережить ту бесконечную неделю. Во всяком случае, только на десятый день плавания «Педро» я очнулся в унылом мире, где больше не было обожаемого отца. Очнулся, чтобы понять: я один, совсем один. Неудивительно, что я все еще был бледным и дерганым, когда «Педро» швартовался у причала.

Я полез в карман куртки за сигаретой и нащупал бумагу. Это был тот самый костюм, в котором меня занесли на борт; должно быть, кто-то в последний момент сунул туда записку. Я вытащил листок. Это была радиограмма.

НЕВОЗМОЖНО ЖДАТЬ ТЧК ОБРАТИТЕСЬ ЭВЕРИ ДАННУ УОЛЛ-СТРИТ 200 НЕМЕДЛЕННО ПО ПРИБЫТИИ НЬЮ-ЙОРК ТЧК ПОЛНОСТЬЮ УПОЛНОМОЧЕН УЛАДИТЬ ДЕЛА НАСЛЕДСТВА ОТЦА ТЧК

Пока что все было понятно. Но подпись в конце радиограммы заставила меня вздрогнуть — это был первый, но далеко не последний удар в этом странном деле. «Ирма Кан». Это имя было мне совершенно незнакомо. Ирма. Женское имя. Какое отношение посторонняя женщина имеет к наследству моего отца? Последние пять лет, с тех пор как не стало мамы, отец жил почти отшельником, на женщин и смотреть не желал. А этот Эйвери Данн! Нашими адвокатами всегда были «Хампердинк, О’Райан и Шварц» — занудная контора юридических светил, которые давно монополизировали дела лучших семей мегаполиса.

Я решил взглянуть на дату. Голова на этот раз у меня была ясной. Сообщение было адресовано мне в Икике и пришло в день отплытия «Педро». Его отправили с лайнера «Сити оф Пэрис», направлявшегося во Францию.

Прошло больше года с тех пор, как отец отправил меня восстанавливать его запущенное поместье. Может быть... Я скомкал бумагу в кулаке. Нет, черт возьми! Отец был не таким человеком, он бы никогда...

С грохотом опустили трап на грязный, щербатый настил пирса, наверху взревел гудок. Мне нужно было выяснить, в чем тут дело, и как можно скорее. Я резко развернулся, сбежал по трапу и оказался на причале прежде, чем закрепили последний канат. Земля под ногами качалась, будто я все еще стоял на палубе, но это не помешало мне рвануть по длинному темному туннелю крытого пирса. Я выскочил на залитую солнцем мостовую, и ко мне по булыжникам уже подруливало желтое такси. Я бросился к нему, крикнул ошалевшему водителю: «Уолл-стрит, двести!» — и заскочил внутрь. Он рванул с места так, что меня вжало в кожаное сиденье.

Швейцар в вестибюле посмотрел на меня довольно странно, когда я спросил номер офиса Эйвери Данна, но ответил быстро: «Четырнадцать-десять». В лифте было зеркало; я пригладил волосы ладонью, поправил галстук, съехавший на бок. Мне очень нужно было побриться, но тут уж ничего не поделаешь. Пришлось признать, что выглядел я как матерый бандюга. Мой рост — метр девяносто три, но заметить это можно, только если начать меня измерять — настолько пропорционально я сложен. Под солнцем Южной Америки кожа моя загорела почти до цвета сыромятной кожи, а глаза были налиты кровью и смотрели дико. Я бы не хотел встретить самого себя в темном переулке.

Дверь номера 1410 не давала почти никакой информации о том, кто такой этот Эйвери Данн и чем он занимается. Его имя значилось в углу матовой стеклянной панели, выведенное аккуратными золотыми буквами. А под ним — одно-единственное слово: «ДЕЛА». В этой уклончивой надписи было что-то странно-неопределенное, почти таинственное. Когда я открыл дверь, то решил, что «дела» мистера Данна, должно быть, весьма обширны. За низким барьером, огораживающим вход, я увидел огромную комнату; треск пишущих машинок напоминал пулеметную очередь во время революции. Там сидело, наверное, два десятка девушек за длинными рядами маленьких столов, и все они усердно стучали по клавишам. Между ними прохаживались всего трое или четверо мужчин.

— Ну, — прервал мои наблюдения резкий голос. — Что вам угодно?

Я перевел взгляд на девушку, сидевшую за коммутатором прямо за барьером. На ней было черное платье с белым воротничком, губы накрашены не слишком ярко. Но глаза смотрели нагло.

— Что вам нужно?

Желваки у меня заходили, но я ответил довольно спокойно:

— Мне нужен мистер Данн. Меня зовут Гарольд Армор.

Ее лицо изменилось, стоило мне произнести имя. В нем появилось что-то... не совсем испуг, но нечто близкое к нему.

— Гарольд Армор, — повторила она, как мне показалось, излишне громко.

Она воткнула штекер в одно из гнезд перед собой и произнесла:

— Мистер Данн, к вам мистер Гарольд Армор... Да, сэр.

Затем она обратилась ко мне:

— Проходите прямо, в самый конец. — И она протянула руку, чтобы открыть дверцу.

Я посмотрел на проход и, совершенно необъяснимо, на мгновение замялся. Было ли это какое-то неясное шестое чувство, предупреждающее об опасности? Или первые черви безумия зашевелились в моем мозгу? Как бы то ни было, внезапная тревога почти сразу утихла и я зашагал вперед, твердо печатая шаг, к ряду огороженных кабинетов в конце зала.

Даже тогда я не утратил наблюдательности, мысли мои работали четко. Я и сейчас могу вспомнить лицо каждой машинистки, бросившей на меня быстрый взгляд; могу отметить на схеме положение каждого клерка. Я могу набросать вам даже сейчас, как дверь кабинета Данна была утоплена в нише, образованной двумя большими квадратными колоннами, стоявшими необычайно близко друг к другу. Я рванул эту дверь с излишней силой и захлопнул ее за собой.

Я быстро обвел взглядом маленькую комнату. Если вы проводите много времени в диких краях, это входит в привычку: в незнакомых местах ваша жизнь может зависеть от знания каждой мелочи в окружающей обстановке. И поэтому я уверен, абсолютно уверен в том, что я увидел — или думал, что увидел.

Стена слева от меня, футов десяти в длину, была уставлена полками с книгами. Справа — то же самое, за исключением того, что в дальнем конце ряд полок прерывался дверью. Я заметил диагональную царапину на бронзовой накладке замка этой двери. Позже я отчаянно цеплялся за воспоминание об этой царапине, рисовал ее в уме снова и снова. Тысячу раз, если не больше, я спрашивал себя: может ли какой-то сон, какая-то галлюцинация быть настолько детальной?

Напротив меня окно заливало светом массивный стол, за которым сидел маленький человечек. Эйвери Данн смотрел прямо на меня, его желтоватое лицо было безжизненной маской. В его чертах было что-то едва уловимо монгольское: легкая выпуклость скул, почти незаметный разрез век. И в его четкой речи слышалась странная, чуждая текучесть, когда он произнес:

— Я рад, что вы приехали прямо с корабля, мистер Армор.

Мои длинные ноги преодолели расстояние между нами в два шага, но я не сел в кресло, на которое он указал взглядом. О, я знаю, что вел себя грубо и вызывающе. Но помните, что мой иссушенный организм требовал спиртного, в котором ему было отказано после долгого запоя. Мое поведение было агрессивным, возможно, но не ненормальным. Я уперся кулаками в стеклянную поверхность стола и в упор посмотрел на него.

— Откуда, черт возьми, вы знаете, — прорычал я, — что «Сан-Педро» только что пришвартовался? Мы пришли на день раньше расписания. Кто вы вообще такой? Кто такая Ирма Кан? Какое отношение вы оба имеете к наследству моего отца?

Данн бесстрастно разглядывал меня, его узкие блестящие глаза напоминали глаза биолога, изучающего новый, не особенно интересный образец.

— Ирма Кан, — произнес он наконец, — исполнительница завещания вашего отца. Я ее деловой советник.

Думаю, именно его полное безразличие и ледяное спокойствие в ответ на мою выходку разозлило меня еще больше .

— А вы-то тут при чем? — крикнул я на него. — Я никогда в жизни не слышал ни о вас, ни об этой женщине. Здесь пахнет какими-то махинациями, и, видит бог, я выясню правду!

Мой вопль, кажется, подействовал на него не больше, чем банальная фраза.

— Я вполне могу понять ваше удивление, — ответил он очень спокойно, — и даже ваш тон. Я ожидал и того, и другого, и подготовился. — Он сложил перед собой руки с необычайно короткими пальцами. — Ирма Кан — это...

— Хэл! Хэл Армор! — приглушенный, настойчивый голос прохрипел справа от меня. — Хэл!

Я резко обернулся, уставился на внутреннюю дверь в боковой стене, откуда, казалось, исходил звук.

— Хэл! Берегись! Берегись!

У меня отвисла челюсть. Кто мог звать меня здесь по имени? Кто был за этой дверью?

— Хэл! Он... — слова внезапно стали неразборчивыми, перешли в немой крик и оборвались.

Потом снова:

— Помогите! Помогите!

Я бросился к двери, схватился за ручку, распахнул ее и ворвался внутрь. Я оказался в длинной узкой комнате. Человек, стоявший ко мне спиной, боролся с другим, лица которого я не видел. Металлический блеск промелькнул мимо моего уха! Нож, брошенный сзади, вонзился в спину человека. Я увидел брызнувшую кровь и развернулся к угрозе с тыла. Данн стоял перед своим столом, его рука была поднята. Второй нож был у него в руке, зажат за утяжеленную рукоятку и готовый для броска мне в спину. Я одним мощным рывком прыгнул прямо на него, хватаясь за черную рукоять ножа. Я перехватил ее, вырвал...

— Махутма аллой! Стут! — эта абракадабра прозвучала слева от меня. Я резко повернулся на звук и увидел... боже правый... увидел возвышающегося черного великана, совершенно голого, замершего у закрытой входной двери. Его лицо представляло собой жуткое зрелище первобытной свирепости, а в иссиня-черной руке на меня смотрело дуло вполне современного пистолета!

Что-то обрушилось на основание моего черепа, мир взорвался крутящимися огненными искрами, и наступило забытье…

II. КРИЧАЩИЕ ЛИЦА

Моя голова казалась раздувающимся шаром боли, пока я всплывал к сознанию через океаны пронзительной черноты. Я услышал собственное имя, произнесенное текучим, чужим голосом Данна:

— ...Гарольд Армор, я сейчас управляю наследством его покойного отца. Он ворвался сюда с обвинениями, а когда я попытался его успокоить, напал на меня с ножом. К счастью, у меня на столе было это тяжелое пресс-папье, и мне удалось оглушить его прежде, чем он натворил бед.

— Повезло, — ответил грубый голос. — Нож серьезный, а парень достаточно велик, чтобы разрубить вас пополам.

Я с трудом открыл глаза. Чьи-то руки ощупывали меня, резкий запах ударил в нос, и что-то мокрое потекло по губам. Немного жидкости попало в горло, и я судорожно сглотнул. В груди произошел небольшой взрыв, и веки распахнулись. Надо мной склонилось розовое лицо с маленькими светлыми усиками, увенчанное синей фуражкой с вышитым красным крестом. Я попытался подняться, но обнаружил, что мои руки сжаты мертвой хваткой. Я дернул головой в сторону и увидел хмурое лицо клерка, который ухмылялся мне в приемной.

— Тише, — мягко сказал врач скорой помощи. — Спокойнее, приятель, все будет хорошо.

Внутри черепа мучительно пульсировало, но зрение немного прояснилось, и я увидел полицейского, разговаривающего с Данном.

— Схватите его, — простонал я. — Арестуйте его! Он убийца!

Полицейский ухмыльнулся, что привело меня в бешенство, и подошел ближе, возвышаясь надо мной.

— Все нормально, — хмыкнул он. — Ты просто успокойся и дай доку позаботиться о тебе.

Я забыл о пульсирующей боли в голове.

— Ты, чертов болван! — взревел я, пытаясь вырваться из державших меня рук. — Ты... осел! Это Данн убил человека в той комнате, он пытался убить меня, а ты позволяешь ему уйти!

Глаза офицера сузились, а толстые пальцы прошлись по дубинке. Но человек из госпиталя выпрямился и что-то шепнул ему на ухо. Полицейский ухмыльнулся и кивнул.

— Какого человека? — спросил он более вежливо. — В какой комнате?

— Ради всего святого! — прохрипел я. — Мертвого человека в той комнате.

Я повернулся; человек, державший меня, почему-то ослабил хватку; я хотел указать пальцем, хотел сказать: «За той дверью». Но не не смог сделать ни того, ни другого!

В стене позади меня не было никакой двери! Полки сплошным строем тянулись до самого окна! Дверь, через которую я бросился на крик о помощи, исчезла! Не было ни малейшего признака, абсолютно никакого намека на то, что в этой уставленной книгами стене когда-либо существовал проем!

Я почувствовал, как мои глаза расширились, услышал собственный судорожный вздох.

— Там была дверь! — закричал я. — Там была дверь!

— Конечно, — успокаивающе произнес врач. — Конечно, там была дверь. Но теперь ее там нет. А теперь будь хорошим мальчиком и дай мне отвезти тебя в больницу. У нас двери всегда на месте.

В животе у меня все перевернулось: я понял, что он потакает мне, как ребенку. Боже! Данн заставил их поверить, что я сумасшедший!

Эта мысль отрезвила меня. Я должен быть осторожным, хитрым. Я должен ответить на его коварство своим собственным.

— Хорошо, доктор, — пробормотал я очень спокойно. — Хорошо. Я поеду с вами. Но вам лучше забрать и того черного парня. Он может кого-нибудь поранить своим пистолетом.

— Черт! — буркнул полицейский. — Он спятил окончательно.

— Помолчи, Рафферти, — отрезал медик и его голубые глаза блеснули от интереса. — Говорить буду я. Я хочу понять, что именно он, по его мнению, видел.

Затем повернулся ко мне:

— О каком черном парне ты говоришь, приятель?

— Тот, что без одежды, наставил на меня пушку, — ответил я, стараясь говорить медленно и отчетливо. — Он не мог уйти незамеченным.

— Нет, он не мог уйти. — Человек в белом халате улыбнулся и повернул голову. — Кто-нибудь видел здесь голого негра с пистолетом?

Раздался хор голосов: «Нет», и тут я впервые увидел девушек, столпившихся в дверях приемной. На большинстве бледных лиц испуг смешивался с болезненным любопытством, но в глазах одной бойкой девицы я прочитал жалость. И почему-то от этой жалости мне стало холодно — внезапно, до самых костей.

— Никто не мог войти в кабинет или выйти из него без нашего ведома, — сказала другая девушка, ее голос дрожал от возбуждения. — Мы все знаем, что мистер Данн был здесь один, пока не ворвался этот человек, и после него никто туда не входил.

Послышался общий гул согласия.

— Я слышал, как он кричал на мистера Данна, — подал голос клерк, державший меня. — Я как раз подходил, когда послышался грохот и босс позвал на помощь. Я вошел первым. Там были только эти двое, и никто не мог проскочить мимо меня незамеченным.

Пол под моими ногами качнулся. Они не могли все быть в заговоре против меня! В боковой стене не было двери, не было никакого голого негра! Боже правый! Неужели они правы? Неужели я... безумен?

— Черт, док, — проворчал патрульный. — Давайте кончать с этим. Сажаем психа в фургон и поехали.

Я вспомнил о царапине на дверной накладке. Крошечная деталь, но она помогла мне прийти в себя, дала крохотную надежду, за которую можно было ухватиться. Я не мог это выдумать, твердил я себе. Я постарался, чтобы мой голос звучал ровно.

— Доктор, — сказал я. — Понимаю, что все это кажется бредом. Но окажите мне одну услугу.

— Какую именно, дружище?

Дай бог ему здоровья! Он был убежден, что я сумасшедший, маньяк-убийца. Но он был само милосердие, голос его звучал мягко. Пусть побольше будет таких людей.

— Я хочу посмотреть, что за этой стеной, прежде чем вы меня увезете.

— Разумеется, — ответил он. — Я сам этого хочу. Возможно, если вы увидите, что вещи, которые вы вообразили, физически невозможны, это поможет нам вылечить вас.

По знаку врача меня отпустили. Все тело болело, когда я, пошатываясь, поднялся на ноги. Плотный клерк пристроился с одной стороны, полицейский — с другой, и мы двинулись к двери. Девушки расступились перед нами.

Данн сам открыл дверь кабинета, находившегося справа от его собственного. Я заглянул внутрь, и ноги мои внезапно стали ватными. Совершенно пустая комната была мне абсолютно незнакома. Хотя я лишь мельком видел ту, в которой, по моему убеждению, убили человека, я знал, что это никак не может быть она. В ту я смотрел футов на двадцать вперед, а эта была всего футов семь в ширину. На выкрашенной стене слева не было ни малейшего изъяна. А дальше, в один ряд с кабинетом Данна, виднелись окна, через которые лился солнечный свет…

— Вы довольны? — тихо спросил медик.

— Да, — едва выдавил я. — Увозите меня.

Перед глазами поплыл черный туман, и я пошатнулся, схватив полицейского за руку, чтобы не упасть.

— Пошли, — буркнул тот.

— Подождите, — плавно произнес Эйвери Данн. — Что вы собираетесь с ним делать?

— Отвезем в психиатрическое отделение больницы Бельвью. Думаю, через пару дней его отправят в государственную лечебницу на острове.

Меня пробрала ледяная дрожь. Бельвью! Остров!

Ответ Данна донесся до моих ушей приглушенно:

— Я хотел бы устроить так, чтобы он попал в частную лечебницу. Я управляю наследством его отца, и денег вполне достаточно, чтобы обеспечить ему лучший уход.

Медик выглядел довольным.

— Это можно устроить, — бодро сказал он. — Но сначала его должны освидетельствовать двое врачей-психиатров, а суд — вынести постановление. Лучше дайте мне отвезти его в Бельвью, пока уладим формальности.

Головокружение, с которым я боролся, немного утихло, и я настороженно следил за Данном. Уголок его толстого рта чуть дернулся, а на глаза будто опустилась пленка.

— У меня есть связи, — улыбнулся он. — Мне не составит труда все уладить.

Леденящая кровь мысль вспыхнула в глубине моего истерзанного мозга. В государственном учреждении у меня был бы шанс доказать себе и другим, что я не безумен. В частном сумасшедшем доме я окажусь полностью во власти Данна, совершенно лишенный надежды.

— Нет! — прохрипел я. — Нет! Я хочу поехать с вами, доктор. Увезите меня отсюда.

Молодой человек повернулся и похлопал меня по плечу. Ему пришлось для этого потянуться вверх.

— Не глупи, приятель, — сказал он тоном, каким говорят с капризным ребенком. — Если бы ты знал то, что знаю я об Острове, ты бы оценил, какая тебе выпала удача.

Бицепсы мои напряглись, сердце заколотилось. Они считали меня безумным и не обращали внимания на мои желания! Ужас сжимал кольцо вокруг меня — трепещущий, черный ужас. Возможно, они правы. Возможно, я и впрямь псих — размахивающий ножом маньяк-убийца.

Нет! Я кое о чем вспомнил. Нож, которым я якобы напал на Данна! Откуда он взялся? У меня не было никакого оружия, когда я сходил с «Педро».

— Черт возьми! — взревел я. — Не смейте так со мной разговаривать. Меня подставили. Я в таком же здравом уме, как и вы!

Пальцы полицейского сильнее сжали мое запястье.

— Они все так говорят, — хохотнул он с тем недобрым весельем, которое испытывают здоровые в присутствии помешанных. — Все эти психи думают, что против них заговор.

Это было похоже на удар кулаком в челюсть. Я покачнулся, и комната бешено закружилась вокруг меня. Лица повсюду ухмылялись мне, и сотни пальцев тыкали в меня с издевательской насмешкой. Нечеловеческий, ужасный голос взвизгнул: «Он сумасшедший! Хэл Армор спятил!» — и разразился торжествующим хохотом, эхом отозвавшимся в огромном пространстве. Другие голоса вопили и ревели, гремели и визжали: «Безумец! Псих! Хэл Армор свихнулся!»

Я резко пригнулся и рванул вперед. Мои запястья вырвались из хватки охранников, я был на свободе. Кто-то схватил меня за плечо, я развернулся и нанес сокрушительный удар по светлым усам на розовом лице. Я перемахнул через стол и бросился по длинному проходу, пока кричащие женщины разбегались в разные стороны. Кто-то в альпаковом пиджаке, с блестящими свинячьими глазками возник на моем пути, и мой кулак взметнулся вверх.

Он упал, и я перепрыгнул через его распластанное тело. Я споткнулся и врезался в тяжелый деревянный стол. Чернила разлились, бумаги разлетелись во все стороны. Я увидел барьер впереди, мельком заметил наглую телефонистку с широко разинутым ртом и лицом цвета рыбьего брюха. Я врезался в хлипкую преграду, она разлетелась с треском, и я увидел, как девушка швырнула в меня свои наушники. Я увернулся, но провода запутались вокруг меня. В своем бычьем порыве я рванул дальше, увлекая за собой телефонный коммутатор. Я остановился, чтобы сорвать провода и кто-то схватил меня сзади. Я повернулся к нему, рыча, и со всех сторон на меня посыпались удары. Цепкие руки выбили у меня почву из-под ног, и я рухнул на пол. Потные тела навалились сверху, облепили меня. Я был прижат, беспомощен.

— Не бейте его, — голос доктора слабо донесся сквозь шум в ушах. — Не делайте ему больно, если можно.

Чья-то рука нащупала мое запястье и вывернула его. Я почувствовал острый укол иглы и как жидкость вливается в вену. Чернота быстро разлилась по артериям, достигла мозга…

III. ПЛЕТИ ДЛЯ БЕЗУМЦЕВ

Я открыл глаза. Потолок надо мной был покрыт белой блестящей эмалью, и тени чертили на нем сетчатый узор. Постепенно я почувствовал, что во рту пересохло, а в голове стучит мучительная боль. Я попытался поднять руку к голове, но не смог! Странно, подумал я, очень странно. Но голова болела слишком сильно, чтобы я мог ее приподнять и посмотреть, в чем дело.

Подо мной и надо мной была грубая ткань, царапающая кожу. Это тоже было странно. Они сняли с меня одежду, и я лежал совершенно голым на кровати. Язык не помещался во рту, а лицо и шея тупо ныли. Что-то тяжело давило на грудь и что-то еще придавило бедра.

Я услышал, как открылась дверь.

— Очнулся, а? — произнес скрипучий голос. — Самое время.

— Я хочу свою одежду, — сказал я и повернул к нему голову.

Человек загородил дверной проем. Его смуглое лицо напоминало лицо троглодита — низкий лоб и тяжелая челюсть. У меня по коже побежали мурашки, когда я увидел, что в волосатой лапе он держит короткий кожаный хлыст с толстым ремнем, черный и змеевидный.

Боже милостивый! Стены были обтянуты серым, тяжелым стеганым холстом!

— Одежду ему подавай, ишь ты! — прорычал он сквозь толстые губы. — Жди, пока док тебя посмотрит.

— Док! — воспоминание ударило меня, как отбойный молоток и меня снова охватил леденящий ужас.

— Где я? — выдохнул я. — Ради бога, где я?

Мужчина ухмыльнулся.

— Узнаешь достаточно скоро. — В его голосе слышалось предвкушение чужой боли. — Даже слишком скоро.

Дверь за ним захлопнулась и я увидел, что она тоже обтянута стеганым холстом. И на ее гладкой поверхности не было никакой ручки.

Теперь я был не на шутку встревожен. Я напрягся, чтобы сесть и понял, что это невозможно. С усилием сбросил простыню, которой я был накрыт и с трудом приподняв голову, увидел, что у меня на груди и бедрах. Это были широкие полотняные ремни, туго натянутые поверх туловища. Мои запястья были привязаны к прочным железным боковинам кровати, на которой я лежал, а единственное узкое окно было закрыто стальной решеткой!

Всемогущий боже! Я был пристегнут к койке в самом центре палаты с мягкими стенками!

Крик зародился в моем горле, готовый вырваться наружу. Но я вовремя подавил его, превратив в едва слышный стон. Я не должен — что-то в глубине моего мозга твердило это — я не должен снова вести себя как безумец, за которого они меня принимают. Я должен сохранять полное самообладание, не делать ничего, чего бы не сделал абсолютно здравомыслящий человек. Поступить иначе — значит сыграть им на руку, на руку тому косоглазому дьяволу с желтым лицом, чьи интриги завели меня сюда. Я уже упустил один шанс помешать ему. Кровь застыла в моих жилах, когда я осознал это, вспомнив слова розоволицего медика. Должно быть, два врача-психиатра и судья уже признали меня сумасшедшим. Иначе я бы не оказался здесь!

— Следи за собой, Хэл Армур, — пробормотал я вполголоса. — Они не смогут держать тебя здесь вечно, если ты будешь вести себя прилично. Никаких больше истерик, никаких драк. Не давай им повода снова сказать, что ты сумасшедший.

Пресвятые угодники! Я разговаривал сам с собой! Я в ужасе уставился на тени от решетки на потолке. Неужели они правы? Неужели я... безумец? Был ли это лишь проблеск сознания, мимолетный взгляд в мир рассудка из тех сумерек безумия, в которых мне суждено блуждать во веки веков? Я облизнул сухие губы и содрогнулся.

— Ну-ну-ну! Значит, мы решили проявить интерес к жизни.

Я повернулся на хмыкающий голос.

Маленький круглый человечек, вошедший в дверь, был воплощением жизнерадостности.

— Джим Рэнд сказал мне, что вы хотите свою одежду. — Он потер руки, и его жирные щеки приподнялись в довольной улыбке. — Посмотрим. Посмотрим.

Охранник, которого я видел раньше, вошел следом за гостем, неся стул. Он поставил его у моей кровати и отступил, но я заметил, что он отошел только к самой двери. Там он привалился к косяку, хмуро глядя в пустоту и похлопывая хлыстом по штанине. Маленький толстяк сел, нащупал мое запястье дряблыми пальцами. Он издавал кудахтающие звуки в глубине горла, точь-в-точь как курица, разрывающая землю в поисках червей, а затем снова заговорил:

— Нам не помешает познакомиться, — сказал он и хихикнул. — Я доктор Хелминг, доктор Оттокар Хелминг. А вы — Гарольд Армур.

— В этом я по крайней мере уверен, — отозвался я, борясь с подступающей истерикой. — Но я хотел бы знать, где я нахожусь.

Хелминг снова издал свое девчоночье хихиканье.

— Хе-хе. Очень хорошо. В одном вы уверены. Очень хорошо. Я вижу, мы поладим. И пульс у вас вполне нормальный. Замечательно. Совершенно замечательно.

Его рука оставила мое запястье, перешла к векам и оттянула их.

— Зрачки тоже чистые, — его пальцы казались необычайно холодными на моей коже.

— Что это за место, доктор? — я повторил свой вопрос совершенно спокойно.

Он поджал маленький красный ротик.

— Это место? — хмыкнул он. — Очень хорошее место. Очень хорошее, — он поводил ладонью перед моим лицом, совсем близко. — Рефлексы в порядке. Вы в хорошей форме, мистер Армур.

— Где я? — снова спросил я раздраженно, а затем прикусил губу.

Это, конечно, его игра. Он проверяет меня, пытается разозлить. Пытается заставить меня снова впасть в ярость. Что ж, я его перехитрю.

— Впрочем, это не так уж важно, — пробормотал я. — Не думаю, что мне придется называть этот адрес таксистам.

Хелминг прямо-таки зашелся от смеха.

— Хе-хе-хе. Комедиант. Настоящий комедиант. Нет, мой дорогой друг, ваши поездки на такси на долгое время будут сильно ограничены, — его пальцы погладили мои бицепсы, спустились к бокам. — Какие мышцы! — прокудахтал он. — Какие великолепные мышцы!

Меня передернуло от прикосновения этих склизких, словно слизняки, пальцев. Человек в дверном проеме наблюдал за нами, прищурив глаза. Он щелкнул хлыстом, и этот звук, казалось, ударил по моим оголенным нервам. Я внутренне вздрогнул. В этом жесте было больше, чем угроза — в нем чувствовалась садистская жажда, гнусное нетерпение ощутить удар кожаного ремня по плоти, услышать вопль человеческой жертвы.

Доктор, должно быть, угадал мою мысль, потому что притворно улыбнулся:

— Не бойся этого хлыста, мальчик мой. Тебе здесь нечего бояться... если будешь вести себя хорошо.

— А как насчет того, чтобы дать мне шанс вести себя хорошо? — рискнул я. — Как насчет того, чтобы позволить мне встать?

Губы доктора сложились в маленькую красную букву «О».

— Гм. Гм. Как вы думаете, это разумно, сынок?

Я попытался поймать его взгляд — те глаза, что были похожи на голубые точки в розово-белом океане жира.

— Я не хочу учить вас вашей профессии, — медленно произнес я, — но было бы разумнее позволить мне встать, чем держать меня здесь в таком виде. Если я пролежу пристегнутым к этой кровати еще немного, я стану буйным помешанным.

— Ха! — фыркнул Рэнд. — Ха-ха.

Хелминг посмотрел на меня, и в его круглом лице произошла странная перемена. Добродушие исчезло; оно стало суровым и в чем-то даже пугающим.

— Вы ведь не думаете играть со мной в какие-то игры? А? — У его рта вдруг прорезались глубокие злые морщины — Потому что это вам не поможет. Совсем не поможет.

Можете ли вы представить себе круглолицего, пухлого дьявола? Именно так он и выглядел в тот момент. Коротышка, жирный бес, чье брюхо будет трястись от восторга, пока он наблюдает за грешной душой, поджаривающейся в самой глубокой яме ада.

— Я не люблю тех, кто пытается меня обмануть, а когда я кого-то не люблю, — он медленно цедил слова, — это... заканчивается... очень... плохо.

— С чего бы мне плохо себя вести? — мягко спросил я. — Получу ли я что-нибудь от этого?

Минутное преображение толстяка исчезло, в его глазах снова запрыгали веселые искорки.

— Прекрасно! — хмыкнул он, потирая пухлые ручки. — Великолепно!

Он поднялся со стула, причем на своих толстых ногах-колоннах он казался не выше, чем когда сидел.

— Джим, — он повернулся к охраннику. — Я вижу, мистер Армур будет одним из наших лучших пациентов. Принеси ему одежду и дай хорошую комнату. Шестнадцатая, кажется, свободна. — Его бессмысленное хихиканье приводило в бешенство. — Когда он будет готов, позови меня.

Он вперевалку вышел за дверь и исчез.

Рэнд подошел к кровати и навис надо мной, его глаза пылали холодным огнем.

— Док сегодня в хорошем настроении, — пророкотал он. — Повезло тебе. Но не обольщайся слишком сильно, — он с любовью пропустил гибкий ремень хлыста сквозь пальцы. Я заметил на нем какие-то засохшие бурые пятна и содрогнулся. — И не вздумай выкидывать фокусы.

Я смотрел на остатки еды, которую Рэнд принес в шестнадцатую комнату, и пытался отогнать отчаяние, нависшее надо мной, как погребальный саван. Еда была вполне сносной, но мелко порезанной; ее подали на бумажных тарелках с бумажной ложкой. Все это теперь лежало на верхней полке в нише стены, выкрашенной белой глянцевой краской. Расческа и щетка, сделанные из папье-маше и отодвинутые в сторону, показывали, что эти полки должны были заменять комод. Я ел стоя, потому что единственный стул был привинчен к полу рядом с койкой, тоже намертво закрепленной, чьи железные прутья были сварены в местах соединений. Это была вся обстановка каморки, и, что хуже всего, крепкая стальная решетка закрывала маленькое окошко, расположенное так высоко, что я не мог в него заглянуть.

Мой взгляд переместился на дверь. Поверхность была абсолютно гладкой; ни ручки, ни замочной скважины. Она открывалась внутрь, как я заметил, и с внутренней стороны не было ничего, за что обитатель комнаты мог бы ухватиться. Просто и изобретательно: эта дверь была заперта от побега, но обеспечивала свободный доступ любому, кто пожелает войти.

Я попытался сунуть руку в карман за сигаретой, но пальцы наткнулись на ткань: хотя мне вернули мой собственный костюм, вычищенный и аккуратно выглаженный, каждый разрез кармана был наглухо зашит крепкими нитками. Почему-то именно этот незначительный эпизод больше всего остального помог мне осознать мое положение.

Я застонал. Я был человеком, признанным безумным; заключенным, беспомощным. Обреченным на живую смерть! И тут звук заставил меня повернуться к двери — приглушенный крик откуда-то снаружи, издалека. Женский крик! Кровь застыла в моих жилах... а потом я вспомнил, где нахожусь. Мои сжатые кулаки разжались, но я весь содрогнулся от муки, звучавшей в этом крике. Он повторился громче, ближе; послышался топот бегущих ног; затем более тяжелый топот преследователя. Что-то ударилось о мою дверь, ручка загремела, дверь распахнулась, и кто-то ворвался внутрь. Я мельком увидел искаженное страхом лицо, золотистые растрепанные волосы, белое плечо, на котором горели красные следы от чьих-то цепких пальцев, девушка пронеслась мимо меня с воплем. В комнату ворвался Рэнд, его лицо было искажено и почернело от ярости, в руках свистел хлыст.

— Попалась, чертовка! — прорычал он. — Попалась!

— Спасите меня! — взвизгнула девушка.

Я схватил надзирателя за руку.

— Погодите! — крикнул я. — Погодите минуту.

Это была совсем молодая девушка. Меньше всего она походила на безумную обитательницу этого жуткого места.

— Перестаньте!

Его хлыст взметнулся и ужалил меня в щеку.

— Прочь с дороги! — заорал Рэнд. — С дороги, придурок!

Это оскорбление разнесло в пух и прах все мои благие намерения. Мой кулак взметнулся вверх, но Рэнд уклонился и прыгнул в сторону. Я бросился на него — он повернулся с молниеносной быстротой. Я увидел замах — потеряв равновесие, я не успел увернуться — ремень хлестнул меня по лицу, обжигая, как укус скорпиона.

Я пошатнулся и снова бросился вперед. И снова он избежал моего удара с ловкостью, не подобающей его грузному телу, снова черный хлыст полоснул меня по лицу, разрезая кожу, как нож. Этот удар повалил меня на пол.

Девушка закричала!

Я вскочил на ноги и нанес ему удар куда-то в туловище со всей неистовой силой, на которую был способен. Удар потряс его, но он шевельнул запястьем, и хлыст, свистнув, обвился вокруг моей талии. Это отбросило меня от него, я полетел кувырком через всю комнату. Я врезался в девушку, она упала на койку, а я повалился сверху на нее. Я почувствовал ее теплое тело под собой, даже в тот момент уловил сладкий аромат ее дыхания. Но я вскочил, бросился обратно на Рэнда, поскуливая от ярости. Я уклонился от удара хлыста и нанес еще один удар. Отдача отозвалась в локте и плече, но он тряхнул головой, отпрыгнул и нанес еще один свистящий удар.

Я видел только его смуглое лицо в красном тумане и черную жалящую змею его дьявольского оружия. Оно было повсюду: хлестало меня, резало лицо и руки, швыряло из стороны в сторону с ужасающей силой. Я пытался дотянуться кулаками до его лица, один раз попал, всего один раз. С тем же успехом я мог бы колотить по мраморной статуе. Я слышал, как кто-то выкрикивает ругательства пронзительным безумным голосом — и понимал, что это я сам. Я смутно сознавал, что мое лицо залито кровью, она капала с подбородка. Губы Рэнда были растянуты в зверином оскале, обнажая гнилые желтые клыки, в его черных глазах плясали зловещие огни. Хлыст снова щелкнул по моей голове...

Где-то в темноте, в которую я падал, девушка кричала от ужаса и невыразимого страха…

Продолжение следует