Дневники Путешественника⁠⁠

Дневник. Лист 47.

Видел сегодня многое. Бункер 35 не вызвал поначалу особых чувств. Чистый, будто стерильный, воздух, нарочитая уютность атмосферы — всё как в сотне других убежищ, что приходилось покидать без сожаления. Но одно резало глаз: в искусных клумбах стояли деревья. Белые, причудливые, абсолютно голые. Подошел ближе — и холодная волна ужаса сжала горло. Это не деревья. Это сплетения, инкрустации, жуткие скульптуры из человеческих костей. Каждая ветвь — лучшая, тщательно отполированная кость. Безлистный сад мертвецов.

На ресепшене меня окликнул клерк. Лицо его сияло неестественно широкой, приветливой улыбкой. А над ним, сверкая позолотой, висела вывеска: «Дом Художницы». Мне были нужны её знания — те самые, ради которых я иду сквозь этот кошмар. Деваться некуда.

— Сколько? — спросил я, превозмогая дрожь в голосе.

— Двести пятьдесят маленьких или сто пятьдесят больших! — обрадовался он, будто предлагал конфет.

«Странно, — промелькнуло в голове, — так мало за цель». Я уже начал выкладывать на стойку потрёпанные банкноты местной валюты.

— Нет-нет, — поправил клерк, и его улыбка стала ещё шире, обнажая идеальные зубы. — Двести пятьдесят молочных или сто пятьдесят коренных. В искусстве важна фактура, а художница это ценит, как никто. Так что двести пятьдесят молочных зубов за аудиенцию — цена более чем приемлемая.

Всё встало на свои места. Мгновенная, леденящая душу ясность. Это не просто деревья в фойе. Вся эта вычурная мебель, эти абажуры, рамы для картин, изящные ручки дверей — всё это тщательно обработанные, очищенные и пущенные в дело человеческие останки. Эстетика, возведённая в абсолют из плоти и костей.

Но отступать поздно. Мне необходимо выведать у неё ту деталь, что связывает все эти бункеры воедино. Даже если платой станет часть моего собственного существа. Или память о беззубой улыбке какого-нибудь потерянного ребёнка.

Запись прервана. Иду на встречу.