Чёли (продолжение)⁠⁠

Утром Чёли спросила:

— Ну чё, поедешь со мной в город или останешься?

— Поеду, — решительно сказал Немо. — Вдруг кого из знакомых встречу? Лучше правда, даже самая страшная, чем эта неизвестность.

На вокзале Чёля поставила Немо у стены, положила перед ним одноразовую тарелку.

— Садись, и сделай вид пожалостливей. Деньги будут набираться, прячь, но немного всегда оставляй.

Чёли достала несколько монеток и бросила их в тарелку.

— На разживу, — пояснила она.

На Чёли надета длинная чёрная юбка и прежняя майка, кофты не было — жарко. Из всего этого она постаралась придать себе как можно неопрятней вид.

Немо вытащил книгу из-за пояса и сел на неё возле тарелки, скрестив ноги по-турецки, а Чёли пристроилась почти напротив его рядом с подземным переходом.

Минул час, Чёли что-то подавали, а Немо практически нет. Из глубины сознания пришла мысль, что во всяком деле для успеха требуется реклама или хотя бы соответственная вывеска.

И Немо запричитал жалобно, со слезой в голосе:

— Помогите, люди добрые, избили меня скинхеды. Меня, русского человека, и так обманутого и лишённого всего проходимцами. Помогите, люди добрые.

И дело пошло. Они сходили пообедать в большую брезентовую палатку, где бесплатно кормили бездомных, и опять вернулись на свои рабочие места. Навар в этот день был неплохой.

— В тебе умер талант к нищенству, — смеялась Чёли.

— Почему умер?

— Чё, почему? Ты, рано или поздно, всё вспомнишь и уйдёшь, — грустно произнесла Чёли.

— А ты бы не хотела, чтобы я уходил?

— Нет, — просто ответила она. — Пойдём в церковь, свечку поставим за твоё здравие и за сегодняшнюю удачу.

Сначала они зашли в ту же палатку, поужинали картофельным пюре с тушёнкой, а затем приехали на другой вокзал, оттуда на станцию, дошли до церкви. Чёли накинула на голову косынку, оказавшуюся у неё в сумке, купила свечи, показала Немо, куда их ставить. Сама поставила свечу за упокой, долго крестилась, шептала что-то.

Из церкви вышли умиротворённые.

— Пойдём прогуляемся, ноги разомнём, — предложила Чёли, — здесь до нужной нам станции недалеко.

Шли не спеша, дыша вечерним воздухом, больше молчали, чем говорили. Через тихие улочки и переулки дошли до нужной им станции.

— Слушай, Немо, а давай не поедем на свалку, — предложила Чёли. — Я знаю, где можно переночевать. Сейчас тепло, не замёрзнем.

Немо не возражал. Они дошли до станции. Платформа снизу разделена на секции, и в самую последнюю, за кустами, Чёли привела Немо. Там в ложбинке был постелен картон, он же отделял импровизированное ложе от рельсов. Чёли положила свою сумку вместо подушки.

— Она мягкая. Одеяла нет, ну ничего, обойдёмся.

Чёли сняла свои стоптанные кроссовки, легла и блаженно потянулась.

— Ложись, чё стоишь?

Немо снял ботинки, вытащил книгу из-за пояса, лёг рядом. В палатке они спали по разным сторонам, да и слаб он был, а тут так близко, так соблазнительно.

— Пригодилась книга-то.

— Пригодилась, — согласился Немо.

Он правую руку положил Чёли под шею, а левой обнял женщину, прижал к себе и впился своими губами в её губы. Она не возражала. Немо осмелел и стал шарить руками по её телу.

Чёли чуть отстранилась от него и спросила:

— Ты меня чё, трахнуть, чё ли, хочешь?

Она улыбнулась в полумраке:

— Ну почему сразу трахнуть? — сказал Немо. — Трахнуть — это грубо, не по-европейски. Заняться с тобой любовью.

Чёли засмеялась, Немо впервые услышал её звонкий смех.

— А ты чё, любишь меня, чё ли?

— В некотором роде.

— Ну, тогда вставай, пойдём, — решительно сказала Чёли, продолжая улыбаться.

— Куда?

— Чё, куда? Пойдём, не спрашивай. Только по дороге четвертинку мне купим и закусон.

— Зачем?

— Ты можешь не пить.

Они подошли к пятиэтажной блочной «хрущёвке». Чёли набрала код, открыла подъезд.

— После того, как в прошлом году взорвали два дома, — пояснила Чёли, — подъезды стали закрывать. Непривычно и неудобно.

Они поднялись на пятый этаж. Чёли достала ключ, открыла квартиру.

— Заходи.

Зажгла свет в коридоре.

— Пойдём сразу в ванну, только ничего не трогай.

— Это чья квартира? — спросил Немо.

— Как чья? Моя. Я её сдаю. Постояльцы уехали на неделю, так чё квартира моя, но живут здесь чужие люди. Будем аккуратны. Понятно?

— Понятно. А как тебе они сообщают, что уехали?

— Как в кино про Штирлица. Вон видишь алое стоит? Если он на кухне стоит, значит, дома никого нет. Его видно с улицы. А под ним записка с подробностями. Вот так. Ну, иди в ванну. Я сейчас.

Чёли вскоре вошла в ванну с двумя полотенцами.

— Чё ты стоишь? Раздевайся.

Немо стоял по середине ванной комнаты обескураженный.

— Раздеваться?

— Ну да. Ты зачем сюда пришёл? Ты в одежде, чё ли, будешь? И помыться надо. Машинку загружу, постираемся, если уж мы всё равно здесь.

Чёли стала снимать с себя одежду, Немо отвернулся и, смущаясь, тоже стал раздеваться.

Чёли абсолютно голая вела себя совершенно естественно: спокойно загрузила стиральную машину своей и его одеждой.

— Пусть себе стирает, полезли в ванну.

Как же давно он не стоял под струями тёплой воды. Грязь, пот, запах помойки — всё смыли с тела вода и мыло.

— Бери полотенце, вытирайся и иди на кухню, подожди меня, я сейчас. Из сумки водку и закусь достань.

Чёли вышла из ванной босиком, голая, полотенцем сушила волосы. Немо со своего места на кухне разглядывал её: стройная, красивая, ни капли лишнего жира на теле, что неудивительно.

Чёли заметила восхищённый взгляд Немо. Улыбнулась. Убрала полотенце, на плечи упали чёрные роскошные волосы.

— Чё, нравлюсь?

— Обалденно.

Чёли вошла на кухню, села рядом с ним, налила себе водки, выпила, закусила кусочком колбаски. Посидела немного, встала.

— Ну, пошли.

Они поднялись.

— На полу будем, — сказала Чёли, когда они вошли в комнату.

Она достала ватные одеяла, положила их на пол, сверху постелила простынку, достала подушки и более тонкое одеяло. Легла первой на импровизированное ложе.

— Иди ко мне.

Счастливые, они вернулись на кухню. Чёли налила себе чуть-чуть, выпила, закусила, ещё налила.

— Ты, наверное, удивляешься, Немо, как я очутилась на помойке? Обыкновенная история. Мы с мужем работали на оборонном предприятии. Муж — начальником участка. Ему пророчили, чё он будет замначальника цеха, а то и начальником цеха. Но тут грянула перестройка. С американцами — мир, дружба, жвачка. Оборонка — никому не нужна. Завод стали сворачивать. Грубо так, уничтожать, другими словами. Муж бегал, пытался кому-то чё-то доказать, аж до директора дошёл. Говорил, чё так нельзя, через десять-двадцать лет квалифицированные рабочие состарятся, хватитесь, а кадров нет. А ему с улыбочкой отвечали, чё не хватятся, чё страна богатая, у неё есть нефть, газ, лес и многое другое, чё всё купим и будет не отечественное барахло, а качественные зарубежные изделия. Вот здоровье у Коленьки и не выдержало.

— Инфаркт?

— Кровоизлияние в мозг. Погоревала, погоревала, а жить-то надо, дочь растить. На заводе сократили, пошла в торговлю. Дочь выросла, и где она этого американца нашла — не знаю. Тайно от меня всё сделала, все деньги собрала, купила билет и улетела в Америку. Мне только записку оставила: «Мама, не волнуйся, выхожу замуж за американца, как устроюсь, приглашу тебя в Америку, и будем жить там богато и счастливо». А дня через три или четыре звонит сюда вся в слезах, просит денег на обратный билет. Оказывается, её американский жених думал, что все русские — богатые бандиты при деньгах. Женится на русской — разбогатеет. А нищая русская жена ему не нужна. Где я ей деньги на билет найду? Да и дочка больше не звонила. И что с ней, я не знаю. Искала я деньги да не нашла. Запила с горя. Раньше-то я, Немо, водку на дух не переносила. Ничего не помню, чё было, как ты сейчас. Очнулась на теплотрассе, на трубах. Здесь у нас недалеко люк есть, там трубы, на них спать можно, тепло. Стала бомжевать, понравилось. И «чё» это прицепилась не знаю откуда, в прошлой жизни я так не говорила. А квартиру эту сдаю, деньги небольшие, но, зато, всегда есть. А дочь у меня из головы не идёт, себя виню, чё не усмотрела за ней, денег не нашла. Жива она, нет ли — бог весть.

По щекам у Чёли покатились слёзы, она махнула ещё стопку.

— Ладно, Немо, пойдём ещё полежим, — сказала она, вытирая слёзы.

Через некоторое время на кухню Чёли вернулась одна. Допила водку, помыла посуду и только потом ушла в комнату спать.

Утром Немо проснулся от запаха горячих блинов. У изголовья — чистое, наглаженное бельё, одежда. Когда он зашёл на кухню, Чёли допекала последние блины.

— Вот, — смущённо улыбнулась она, — решила тебя блинами побаловать. Блинная мука у меня тут была, масло подсолнечное тоже, сходила в магазин за сметаной. Там обрадовались мелочи с утра. Хорошо мы вчера набрали.

— Хорошо набрали, — согласился Немо. — Если у тебя есть квартира, то почему ты в ней не живёшь? Может быть, у тебя паспорта нет?

Чёли достала из шкафчика документы, среди них — паспорт.

— Всё у меня есть: и паспорт, и прописка.

Немо открыл паспорт, прочитал:

— Ковалёва Нина Петровна.

— Это я по мужу. Девичья фамилия моя некрасивая — Шилохвостова.

— Шилохвост — это утка такая. Прописка. Почему же ты тогда живёшь на свалке? Почему не устроишься на работу?

— Потому что жизни нет. Ради кого мне жить? Ты считаешь, что нормальная жизнь — это сидеть одной в четырёх стенах у телика и выть на луну? Привыкла я к свалке. И не одна я там. Ребята защитят и помогут, если сильно не нажрутся. И напоят, и накормят. И не за сексуальные услуги, ты не думай, а просто так, по широте души. Ешь блины, а то остынут.

Они молча ели блины со сметаной.

— Вкусно?

— Вкусно, — ответил Немо.

— Блины у меня всегда хорошо получались, ещё с юности. Ты ешь, ешь. Не оставлять же их.

Чёли встала и ушла в глубь квартиры, вернулась с фотоальбомом.

— Посмотри, какая я была молодая и красивая.

Пили чай и рассматривали фотографии. Запечатлённая чужая жизнь: Нина-первоклассница с большим белым бантом, Нина молодая, красивая, ещё не Чёли, муж её, дочка, улыбаются в объектив.

— Красивая была?

— Ты и сейчас красивая.

— Ради тебя я бы ушла со свалки, начала бы всё заново. Ребёнка бы родила. А чё? Сорок два года, ещё не такая старая.

Немо сидел, не знал, что ответить.

— Только вот старше я тебя, и вспомнишь ты всё, не сегодня, так завтра-послезавтра. Если ещё не вспомнил. Про утку вспомнил.

— Вспомнил ещё, что какая-то женщина кричит, наверное, мама: «Дениска, Дениска». Так меня, наверное, зовут.

— Денис, а я Нина. Вот и познакомились.

Чёли натужно засмеялась.

— Судя по твоему прикиду, ты богатый человек, Денис. А я, даже с этой квартирой, нищета. И жена у тебя наверняка есть и ребёнок.

— Этот прикид от твоего мужа?

— Нет, на вокзале, где мы с тобой обедали, там раздают. Ну, пошли, буржуй, пока всё не вспомнил, будем попрошайничать. Книжку не забудь.

У вокзала, когда Немо и Чёли шли рядом с проезжей частью, около них притормозил BMW чёрного цвета, оттуда выскочил человек, богато одетый.

— Денис, — закричал он. — Денис, ты? Мы тебя обыскались. Без вести ты пропал. А ты вот где! Ты меня не узнаёшь? Это я, Борис, твой компаньон.

— Память он потерял, — пояснила Чёли, — кто-то по башке его ударил…

— Женщина, а ты кто такая? — грубо перебил её мужчина.

— Она мне жизнь спасла, — возмутился Немо, защищая свою спутницу.

— Да? — произнёс Борис и достал портмоне, вынул тысячную купюру, отдал её Чёли.

— Теперь я тебя спасать буду, Денис Андреевич. Сначала в больницу.

— Это чё такое? — спросила Чёли у Бориса за спиной.

Он обернулся.

— Мало? На ещё две. Всё, женщина, свободна, иди, занимайся своими делами. Пойдём, Ден.

Денис из машины видел Чёли, растерянно стоявшую на тротуаре с тремя бумажками, видел, как она пожала плечами, засунула деньги в лифчик и пошла к переходу.

В больнице Денис пролежал две недели. Всё вспомнил: и жену Иру, и сына, и Бориса, и как хотел выкинуть мусор, а получил битой по голове.

— Фирму у нас хотят отжать, Ден, — пояснил Борис ситуацию. — Столько сил, трудов, денег в неё вложили, наконец-то жить стали по-человечески, и отдать каким-то бандитам? Нет, мы поборемся.

— Сил-то хватит?

— Хватит, — уверенно сказал Борис, — главное — не бояться и не сдаваться.

Неделю после выписки, Денис отлёживался дома, Чёли не выходила у него из головы, и в воскресенье под вечер, купив выпивку и продукты, он поехал на свалку.

Компания бомжей была вся в сборе, кроме Чёли.

— О! Немо собственной персоной, — вскричал Туман.

Бомжи улыбались, Немо тоже улыбнулся.

— Денис Андреевич Новосельцев, — представился он, передавая пакеты.

— Это там, — махнул рукой Туман, — а здесь ты Немо.

— Пусть так, а где Чёли?

Лица бомжей погрустнели.

— Нет Чёли, погибла, — сообщил Философ.

— Странная она стала, после того, как ты исчез, — сказал Туман, — выпивать с нами перестала и спать уходила вон туда.

— Вот там-то на неё мусоровоз ночью и наехал, — стал рассказывать Ездюк. — Ему, балбесу, сказали направо ехать мусор разгружать, а он налево рванул. Левый, не знает ничего, плохо ориентируется в местных условиях и темно было.

— Голова у Чёли лопнула, раскололась, — продолжил Торшер. — Кровищи! Все бегают.

— Мусаров понаехало, — сказал Туман, — а чего, Чёли не вернёшь.

— Сожгут её безымянный труп и захоронят под номером. Дочь у неё где-то есть, а где — неизвестно, — вздохнул Философ.

Туман нашёл бутылку и стал откручивать пробку.

— О! «Хеннеси». Немо, ты в следующий раз неси бухла побольше и попроще. Нам что водка, что пулемёт, лишь бы с ног валила. Выпьешь?

— Я за рулём.

— С пятидесяти грамм ничего не будет, а Чёли помянуть надо.

Денис согласился с Туманом, выпил пятьдесят грамм и уехал. Домой приехал расстроенный: Чёли — жалко до слёз.

— Что случилось, Дениска? — спросила Ира.

— Женщина, которая меня спасла, погибла, глупо погибла.

— Царство ей небесное. Денис, что там от тебя просят? Откажись от своей доли. Ты мне живой нужен.

— Ир, это предательство по отношению к Борису.

— И что? Они, чтобы запугать Бориса, тебя убьют, у тебя меньшая доля в фирме. Откажись. Позвони им и скажи, что отказываешься.

Денис задумался. Пожалуй, жена права: жизнь дороже.

Ночью спал он плохо. Утром, наскоро позавтракав, ушёл на работу.

Ден сел в машину, задумался. Вот жизнь. Не будь перестройки и всего остального, работал бы он сейчас на заводе. Денег бы не было, машины тоже, но и проблем также не было. Была бы сейчас Нина Петровна Ковалёва женой начальника участка, а то и женой начальника цеха и не знала, что такое спать в мусорной яме. Но кому-то захотелось очень много денег и жить как на Западе. За чью-то жизнь в шоколаде своей судьбой и своей жизнью заплатили Чёли и её муж, Профессор и Беда и многие другие. И что с дочерью Чёли неизвестно. Дочь её надо попробовать найти, да и саму Нину похоронить по-человечески.

Денис сунул ключ в зажигание, повернул.

Ирина сидела в комнате за столом, грустно смотрела на книгу «Двадцать тысяч лье под водой», оставленную мужем. Он с ней ни в больнице, ни дома не расставался, с собой носил и вот — забыл.

На улице раздался оглушительный взрыв.

Ира вздрогнула, бросилась к окну и увидела сверху, со своего этажа, объятую пламенем машину мужа. Она тонко завыла и опустилась на пол.

Анатолий Гусев