Черныш⁠⁠

Прошлая глава:Черныш

Глава 16

Моё гудение превратилось в полновесный, низкий звук. Это была песнь сотен голосов, сплетённая в один аккорд. Я не пел против крика старика; я вплёл его отчаяние в нашу общую историю. Боль, которую он считал своей личной, уникальной тюрьмой, вдруг оказалась общей.

На мгновение багровое сияние вспыхнуло ярче, словно в агонии. Старик у колодца дёрнулся, его тело выгнулось дугой. Он почувствовал вторжение. Он так долго был один в своей ярости, что любое прикосновение казалось нападением.

— Мы слышим, — прошептал я, и хор подхватил это, облекая его крик в слова, которых у него самого уже не осталось. — Ты не один. Твоя битва окончена.

Мужчина с вилами, застывший перед Другом, пошатнулся. Багровая пелена, застилавшая его глаза, дрогнула. Его когтистая тень на стене замерла, а затем начала съёживаться, теряя свою чудовищную форму. Он с недоумением посмотрел на свои руки, всё ещё сжимавшие оружие, а затем — на старика.

— Отец? — прошептал он.

В этот момент тишины вмешалась Девочка.

Она обошла меня и Друга, её маленькая фигурка была единственным движущимся объектом на площади, не считая мечущихся теней. Тени отступали от неё. Её крошечная свеча сияла так упрямо, что багровое марево вокруг неё редело, словно утренний туман.

Она подошла прямо к старику у колодца. Тот всё ещё дрожал, но его внутренний крик сменился сдавленным, прерывистым стоном. Он боролся, но уже не с врагом — он боролся с тишиной, наступавшей на смену его бесконечной боли.

Девочка не коснулась его. Она просто поставила свою свечу на край пересохшего колодца, между собой и ним. Чистый, белый огонёк озарил его лицо, изборождённое морщинами муки.

— Вот, — сказала она своим ясным, спокойным голосом. — Это твоя тень. Видишь? Она больше не голодная.

Старик медленно, с неимоверным усилием, открыл глаза.

В них не было ярости. В них не было безумия. Только бездонная, выжженная усталость. Его взгляд сфокусировался не на нас, а на том, что появилось благодаря свече Девочки.

На земле, рядом с ним, лежала его собственная тень.

Она не была рваной. Она не была багровой. Она не была когтистой. Это была просто тень — тёмное, спокойное отражение человека, сидящего на коленях. Она просто была.

В тот миг, когда он её увидел — когда он признал её, — багровое марево, клубившееся над площадью, лопнуло, как мыльный пузырь.

Оно не взорвалось. Оно просто... иссякло. Словно кто-то перекрыл кран. Стон старика оборвался. Он тяжело выдохнул, и этот выдох был первым спокойным звуком в этой деревне за долгое время.

По всей площади раздались щелчки. Это жители деревни, один за другим, отпирали свои двери.

Мужчина с вилами уронил их. Оружие со звоном ударилось о камни. Он сделал несколько нетвёрдых шагов к старику, своему отцу, и опустился на колени рядом с ним, не решаясь дотронуться. Из-за заколоченных окон послышался сдержанный плач.

Ужас ушёл, оставив после себя стылое, горькое похмелье.

Друг подошёл ко мне и положил тяжёлую руку мне на плечо. Я не осознавал, что дрожу. Хор внутри меня умолк, и эта внезапная тишина была оглушительной. Я чувствовал себя опустошённым, словно отдал часть каждого голоса, что жил во мне, чтобы заполнить пустоту в этом старике.

— Они видели только худшее друг в друге, — тихо сказал Друг, глядя, как из домов начинают выходить люди. Они были бледными, испуганными, не смеющими посмотреть друг другу в глаза, но они *вышли*. — Они забыли, что тень — это всего лишь доказательство того, что есть свет.

Девочка взяла свою свечу с края колодца. Старик медленно поднял на неё взгляд.

— Спасибо, — прохрипел он. Это было его первое слово.

Он посмотрел на свои руки, сжимавшие сломанный посох, затем разжал пальцы. Посох упал.

Мир, забывший свою тень, не стал ярче. Жемчужный свет башни всё ещё был далеко. Но он перестал быть пустым. Он наполнился тихим шёпотом проснувшихся людей и дрожащим светом одной-единственной свечи.

— Нам нужно идти, — сказал я, когда дыхание немного выровнялось. — Это был только один... один крик.

Я посмотрел вперёд, в темноту за пределами деревни. Там не было багровых огней. Но я чувствовал её. Ту самую зияющую пустоту.

И теперь я знал, чем она заполняется, когда никто не поёт.