Бутылочка⁠⁠

Жила-была бутылочка из-под пива. Стеклянная, болотно-зеленого цвета, возвратная тара ГОСТ 78 03411256. Когда бутылка была молодой, первый раз на пивзаводе, товарки постарше объяснили ей, что бутылки – создания уникальные, обладающие способностью многократного перевоплощения, и поэтому ей надо привыкать к вечным кругам жизни: пивзавод –магазин – мужик (иногда женщина) - база приема стелотары – пивзавод. Они, бутылки, можно сказать, венец творения среди стекла, не чета всяким бокалам, витринным стеклам, и уж, тем более, граненым стаканам, которые в каждом аппарате газводы щербатые бока всем прохожим предлагают. И похоже, шептались бутылки, что даже после окончания первого цикла перевоплощений, разрушенное материальное тело может быть возрождено после огненного очищения. Хотя это уже не точно.

И бутылочка приготовилась жить долго, почти вечно. Вначале она с интересом приглядывалась к лицам грузчиков, шоферов, кладовщиков, продавцов, покупателей, приемщиц, даже слова их слушала, не всегда понятные и часто бессвязные. Но она быстро поняла, насколько все они примитивные и единообразные по сравнению с ней. Сперва надоели ей продавщицы и приемщицы. У этих все всегда одинаково было:

-Больше трех в одни руки не даем!

-Да свежее, свежее!

-Что ты мне пятак гнутый даешь, в автобусе в кассу кидай, а мне нормальный надо!

-Где я обсчитала? Одна, две, три. Да я просто, гражданин, двухкопеечную с гривенником спутала – со всяким может быть, берите, вот Ваша сдача.

-Следующий!

-Райка! Райка! Не выбивай больше кильку, кончается!

-Да, на базе я была, да, полдня.

-Не принимаем сегодня. Тары нет. Разинь глаза – написано, тары нет!

-Хи-хи-хи, Серый, перестань щипаться, кому сказала, ну не тронь, ну зайдет кто-нибудь. Погодь, дверь закину.

Потом бутылочка привыкла к грубым щеткам моек, к гулу, треску, к опасным рукам грузчиков, к тряске в грузовиках, даже к страшному слову «стеклобой» привыкла бутылочка. Стала она равнодушна к покупателям – к алкашам, тянувшимся к ней трясущимися пересохшими губами, к потным толстякам, выпивавшим ее одним глотком, к подросткам, распивавшим ее на троих и потом долго шептавшихся, как сделать, чтоб их не засекли, к кружкам разных сортов, с которыми проводила недолгие пять минут на одном столе, к сырой темноте холодильников… Ко всему привыкла бутылочка и уверилась уже, что и вправду вся ее жизнь укладывается в один вечный круг. Но однажды нес ее какой-то дедок сдавать по весне, поскользнулся и грохнул бутылочку об асфальт. Донышко ровно-ровно по стыку и отскочило.

Что сталось с другими частями бутылочки - не знаю, и врать не буду. Видно их ожидала не менее удивительная судьба, например, стать частями стен Изумрудного города. А донце долго провалялось вне себя в грязи и холоде, пока уже в мае не очнулось оттого, что кто-то взял его в руки. «Надо же! - подумала бутылочка. – Да я еще жива. Только я какая-то неправильная. Плоская я какая-то. Наверное, сейчас будет огненное очищение»

И правда, донце очистили – бережно вымыли в луже и вытерли подолом рубахи. Бутылочка заметила, что руки странно нежные и мягкие. Таких рук прежде бутылочка не знавала. Потом эти руки унесли бутылочку под сиреневые кусты, выкопали ямку в земле, положили на дно серебряную фольгу, сверху прямоугольный клочок бумажки, а сверху донце. Потом еще аккуратно засыпали землей.

«Это такой обряд! – догадалась бутылочка – Теперь я должна ждать. А потом произойдет перерождение, и я стану чем-то новым, чем-то лучшим стану я!». Так она лежит и терпеливо ждет до сих пор.

А Лешка очень долго искал место, куда закопал свой секретик. Перерыл кучу песка и земли на площадке подготовительной группы, даже плакал тайком, но так и не нашел. Решил, что его Андрюха украл, подсмотрел – и украл. Долго на Андрюху с подозрением глядел. В школу уже пошел, октябренком стал, а все вспоминал свою самую ценную вьетнамскую беззубчатую марку с изображением парусника, которую зарыл где-то, когда ходил в детский сад.