Брезгливый художник⁠⁠

Предупреждение: Длинная и не очень хорошо переведенная история о брезгливом художнике жившим между династией Юань и Мин.


Великий художник династии Юань Ни Цзань из-за своей мании чистоты большую часть жизни почти не прикасался к женщинам.

Однажды, решившись на отчаянный шаг, он пригласил к себе на ночь знаменитую певицу Чжао Майэр. Девушка ещё не вошла в дверь, как уже вымылась, только-только легла на постель. Ни Цзань тут же начал от шеи до пят ощупывать и обнюхивать, дойдя до интимных мест, почуял неприятный запах и велел ей снова вымыться, и так туда-обратно они тёрлись и скреблись до самого рассвета, Ни Цзань ничего не добился, просто зря заплатил деньги...

Эта байка, ходившая в Цзяннани сотни лет, часто служила поводом для насмешек. Но для Ни Цзяня это было лишь самым обыденным эпизодом в его жизни, пропитанной манией чистоты.

В годы правления Чжэнчжэн монгольской династии Юань семья Ни была одной из богатейших в Цзяннани, у него хватало средств, чтобы втиснуть слова «чистота» в каждую щель своей жизни. А его знаменитый «ароматный туалет», о котором судачила вся литературная элита, стал его крепостью против мирской грязи. В эпоху без унитазов слива Ни Цзань потратил огромные деньги на постройку туалета в стиле «воздушного павильона». Под выгребной ямой была широкая деревянная решётка, усыпанная мелко просеянным гусиным пухом. Каждый раз при отправлении естественных надобностей нечистоты падали сверху, и лёгкий пух мгновенно вздымался, словно снежная метель, обволакивая всё слоями. Ни звука, ни запаха, даже контуров не видно. Чтобы сохранить эту почти нематериальную чистоту, специально приставленный слуга дежурил рядом: стоило воспользоваться один раз — и пух сразу меняли на свежий.

Он жил в мире, окутанном сандаловым дымом, чистой водой и гусиным пухом, отвергая любой прямой контакт с «нечистым». Эта одержимость чистотой в повседневной жизни дошла до полного помешательства. Несколько платанов во внутреннем дворике, изначально посаженных для тени и эстетики, Ни Цзань счёл слишком шероховатыми по коре — они якобы лучше всего копят грязь и нечисть, — и приказал слугам ежедневно мыть стволы чистой водой. Слуги с мягкими тряпками натирали каждую трещинку дюйм за дюймом, и со временем эти пышные, раскидистые платаны были буквально стёрты до коры, обнажили плоть и в итоге засохли во дворе.

Даже питьё у него имело правила, непостижимые для других. Он специально посылал слуг за водой к далёкому источнику Цибэцюань и всякий раз строго наказывал: передняя бочка — для заваривания чая, задняя — только для умывания ног. Друзья, спрашивая причину, слышали от Ни Цзяня самый что ни на есть логичный ответ: «Носильщики на ходу не удержатся от пука, задняя бочка смотрит на их зады, вдруг там осядет скверна — как такое в рот брать?» Трудно назвать это просто привередливостью в привычках.

В глазах Ни Цзяня весь хаос конца династии Юань был одной огромной трясиной, повсюду пыль, скверна и неминуемая мерзость. Он яростно мыл руки, одежду, деревья, всё перед глазами — по сути, пытаясь в этом мутном мире отмыть для себя абсолютно чистое убежище. Он верил: стоит укрыться подальше — и никогда не замараешься в мирской грязи. Но судьба мастерски умеет вдавить любителя чистоты поглубже в тину.

В тринадцатом году Чжэнчжэнь Чжан Шичэн и его братья подняли мятеж и захватили Цзяннань, и беззаботная жизнь оборвалась. Брат Чжан Шичэна, Чжан Шицзинь, был грубым человеком с претензией на утончённость; услышав о славе Ни Цзяня как художника, непревзойдённого в Цзяннани, он послал к нему гонцов с золотом и первосортным белым шёлком, надеясь выманить картину.

Тогдашние интеллектуалы обычно льнули к вельможам — это было в порядке вещей, — но Ни Цзань, глядя на груду золота и шёлка, ощутил лишь, как его пачкает вонь мирского торгашества. Прямо при гонцах он разорвал шёлк в клочья, выкинул золото за порог и холодно бросил: «Я, Ни Цзань, никогда не стану придворным живописцем!» Эти слова окончательно оскорбили Чжан Шицзиня. Вскоре, когда Ни Цзань катался на лодке по озеру Тайху, его опознали люди Чжан Шицзиня и схватили на месте. На этот раз у него не было шанса помыть руки в любой момент, и слуга рядом не хлопотал.

Банда солдат повалила его в грязь и принялась колотить кулаками и ногами, каждый удар приходится по его гордым костям. Зеваки ждали, как этот избалованный богач завоет от боли и станет молить о пощаде, но вопреки ожиданиям Ни Цзань, который в обычные дни бесился от малейшей пылинки, весь избитый, в ранах и крови, с начала и до конца не издал ни звука. Позже кто-то спросил, почему, когда его били, он даже боли не закричал. Ни Цзань сплюнул окровавленную слюну и тихо произнёс фразу, ставшую на века крылатой: «Стоит пикнуть — и уже вульгарно». За эту «невульгарность» он заплатил страшной ценой.

Чжан Шицзинь, зная о его мании чистоты, придумал самую унизительную пытку — запер его у вонючей уборной, чтобы он день и ночь смотрел на то, чего ненавидел больше всего. Для обычного человека это просто гадость, но для Ни Цзяня — хуже, чем казнь заживо расчленением. В этой вони он то и дело падал в обморок, его душевные барьеры почти рухнули.

Это был первый раз в жизни, когда ему пришлось лицом к лицу столкнуться с «грязью», от которой он бегал всю вторую половину жизни. Но и это ещё не был финальный приговор судьбы.

Мгновенье — и наступила ранняя Мин; Ни Цзань давно растратил всё своё состояние, жена умерла, старший брат ушёл из жизни, и бывший птенец в золотом гнезде стал бездомным бродягой, в лучшем случае ютясь в развалюхе у родственников. Ещё хуже: он подхватил болезнь, для него самую жестокую — дизентерию.

Зимой седьмого года Хунъу Мин, то есть в 1374 году, тот самый Ни Цзань, что мыл кору платанов до безупречной чистоты, лежал на ледяной постели, полностью утратив контроль над телом. Дизентерия вызвала недержание, нечистоты запачкали его единственное одеяло. В исторических хрониках его кончину описали словами: вонь непереносима. Пришедшие на похороны не выдерживали смрада в комнате и, зажимая носы, спешно справляли дело.

Человек, посвятивший жизнь погоне за абсолютной чистотой, в последний миг жизни утонул в той грязи, которую терпеть не мог больше всего, и в одиночестве испустил дух.