Ангел смерти⁠⁠

В данном тексте я попытаюсь отисать, пусть и коротко, такой элемент средневековой культуры смерти, как Ангел смерти.

Когда я только задумывал этот текст, я думал, что есть некий ангел смерти. В том смысле, что у него есть имя, конкретный образ. Как например есть 14 (насколько мне известно) проименованных в Писании ангелов. Семь архангелов и столько же отколовшихся. Каждый из них ангел, но, тем не менее, не похожий на другого. Вот Азазель совсем не похож на Бегемота, а Уриэль на Михаила. Думал, что с ангелом смерти какая-то похожая история. Что есть специальный ангел с косой.

А вот нет. Ангелом смерти может выступать практически любой ангел. Например, за праведными приходит ангел-благовеститель Гавриил, а вот какого-то негодника вполне может известить о наступлении смертного часа вполне себе Азазель или Абадонн. Как шахат, ангел-губитель.

Но как же быть с неправедными и не грешными, с нами, которых девяносто процентов от всего человечества (а то все девяносто пять)? Сам Гавриил к каждому? Или Бегемот? Вряд ли. Бегемот конечно не обломается забрать Сашу Грей, но вряд-ли гордый демон будет падать молнией из поднебесья за каждой … ну вы поняли.

Так вот, за всеми нами приходит некий многоглазый ангел. Да, именно многлазый. Из Писания мы знаем только одного многоглазого – это херувим. Точнее херувимы. Это первые существа, созданные Господом в третий день творения и окружающие Его престол, точнее, им являющиеся. А дальше все очень логично: для Суда человек должен предстать пред престолом Всевышнего и самый ближний к Нему и отлетает за человеком. Гавриил приходит за теми, о ком никакого суда не требуется, они святы. Так же суда не требуют отъявленные грешники, с ними тоже все понятно.

Но. Есть еще один момент. Ангел смерти возвещает лишь о смерти естественной. При насильственной смерти посланец Неба не присутствует. Человек узурпирует его функцию, человек поднимает меч. В то время как наш герой, подобно жнецу подъемлет серп. Или косу. Сжиная тяжелый, зрелый колос для Господина жатвы. То есть, согласно Писанию, ангел смерти не легитимизирует своим присутствием убийство. Грех остается грехом.

Итак, к моменту наступления Средних Веков и христианизации Европы мы имеем следующее: смерть это он, это ангел, выглядящий как ангел: светлый лик, крылья, все как полается. Про «многая очи» знали только интеллектуалы. На этот момент никаких кос и саванов не наблюдается.

Раннее и Высокое к Средневековье к теме смерти особого интереса не испытывют. Ни в области искусства, ни в области богословия и философии. Внимания на ней как-то особо не замечено. Нет статуй, фресок полотен и гобеленов. Их нет не то, что бы вовсе, их нет в товарном количестве.

Зато век 15 начинает отрываться за всех. В европейском искусстве появляется макабрическая тема. И не только появляется, а входит в топ и никуда оттуда не собирается еще века два как.

Так что это? Как это выглядело натурально? Вряд ли по средневековым Лондону и Парижу разгуливали готы, все в черном, трагичные и непонятые. А где вообще по средневековому городу можно разгуливать? Там тесно и грязно. Свободное место это либо площади, занятые торговлей либо кладбища. Да. Именно кладбища. Обнесенные оградой и прилегающие к церкви они служили местом встреч, прогулок, бесед, а впоследствии и дуэлей. Только средневековое кладбище не напоминает кладбище в нашем Отечестве. Дело в том, что средневековый город мал. А кладбище имеет свойство к разрастанию. Но если так пойдет, то мертвые, со временем, вытеснят живых из городских стен. По этой причине в Европе кладбища имели заранее очерченную границу, выходить за которую права не имели. А покойников, пролежавших в земле пятьдесят (примерно) лет просто выкапывали и перемещали в склеп. Помните, у Шекспира, сцену из Гамлета, в которой главный герой находит знакомый череп? Конечно помните. Вопрос, откуда череп в чистой земле? Ему там совершенно неоткуда взяться. Но только все дело в том, что в Европе могилы копали на месте старых могил и череп там – абсолютно нормальная и естественная находка. Это я к чему? К тому, как в иконографии смерти начинает появляться образ разложившегося покойника. Для Европы, данного периода семантическая связь между смертью, кладбищем и костями была очевидна. Их там было много. И они там были на виду. Притом, не стоит забывать, что кладбище это еще и место постоянных прогулок. То есть человек приходил туда не 3-4 раза в год, к родным могилам, а гораздо чаще, по вполне жизненным своим делам, обсудить богословский трактат, обговорить купеческую сделку, встретиться с дамой. И, как место общественное, кладбища украшались. Могильные плиты с высеченными на них благочестивыми размышлениями, словами о бренности всего сущего, скульптурами, а то и целыми скульптурными композициями. То есть, средневековое кладбище в гораздо большей степени земля живых, нежели земля мертвых.

Но приходит 14 век. Век начала Возрождения. Время внимания к телу, в том числе. И помимо внимания к телу молодому, сильному, красивому это еще и время внимания к телу мертвому. То есть интерес к смерти приходит в Европу на волне Ренессанса. Не схоластика вовсе порождает мортитуральную культуру. Схоластика вообще не внимательна к материи. И к 15 веку интерес набирает оборот….