Ответ на пост «Просто памятник, не знаменитый, не раскрученный»451
Ахтубинск - военный городок при испытательном центре военной авиации (ГЛИЦ) им. Чкалова.
Крыло Икара - мемориал погибшим летчикам испытателям.
Крыло Икара
Памятник инженерно-техническому составу.
Мама с ребенком, ждущие папу (все мы в садике так смотрели в небо :)
Памятник «Мы победили!» — памятник бойцам 902-го стрелкового полка и их помощникам верблюдам, в частности Машке и Мишке.
В 1942 году немецкие войска подступали к Волге. Для подвоза боеприпасов, горючего и продуктов на фронт не хватало техники и лошадей. Нужен был транспорт для отправки раненых в госпиталь. Для этих целей было решено использовать верблюдов.
В сформированном в Астрахани 902-м стрелковом полку 248-й стрелковой дивизии девятого стрелкового корпуса «служило» почти два десятка верблюдов, но историкам удалось проследить путь лишь одной упряжки, отправившейся из прикаспийских степей на Берлин: Машки и Мишки, служивших в боевом расчете командира орудия сержанта Григория Нестерова.
Этот боевой расчёт довёл свою пушку до самого Берлина и не поменял верблюдов на технику. Примечательно, что все номера орудийного расчёта сменились 7-8 раз за войну, но эти два верблюда остались живы.
Бок о бок с людьми они прошли тысячи километров и утром 30 апреля 1945 года вошли в Берлин. Согласно полковому рапорту, боевой расчёт, в составе которого были командир, старший сержант Нестеров, наводчик Кармалюк и Мишка с Машкой, тянувшие орудие, дал один из первых залпов по Рейхстагу.
После капитуляции Германии экзотические животные оказались в центре внимания. Награждать собак, лошадей или верблюдов традиции не было, но солдаты ради шутки нацепили на грудь Машке и Мишке целый «иконостас» из немецких орденов и медалей. Невозмутимые животные спокойно отнеслись к наградам и к обрушившейся на них популярности. Спустя несколько недель после победы они были определены в московский зоопарк, где и прожили весь положенный верблюдам век.
Мишка, верблюд
Меня зовут Мишка. Я верблюд. Я не знаю, что такое война. Я не знаю, кто такие фашисты. Я не знаю, что такое Германия, Берлин и победа. Я знаю соль, воду, колючку, холод, жару и тяжёлую железную штуку на колёсах. Ещё я знаю людей. Они всё время менялись.
Сначала нас с Машкой взяли из степи. Люди пахли тревогой. Обычно человек пахнет дымом, потом, едой. А эти пахли так, будто скоро будет буря. Они запрягли нас в пушку. Мы не понимали. Машка лягалась и плевалась. Я стоял. Потом понял: если тянуть — люди идут за нами. Если стоять — они кричат и боятся. Им надо было, чтобы мы тянули. У них была беда. Большая. Я не знал её имени.
Люди у пушки менялись. Семь или восемь раз. Я не умею считать. Я считаю по запахам. Первые пахли табаком. Потом пришли те, что пахли йодом и кровью. Потом — снегом и страхом. Потом — порохом и потом. Потом — гарью. Потом — чем-то кислым. Потом — железом. А может, было семь. Может, восемь. Для меня это много. Одни руки чесали за ухом. Другие дёргали слишком резко. Третьи просто падали рядом и спали. Потом они исчезали. Я не знаю куда. Я думал: ушли в другой караван. Мы с Машкой ждали. Некоторые не возвращались. Приходили новые. Смотрели на нас как на чудо. Потом привыкали. Потом опять исчезали.
Пушка была злая. Она плевалась громом. Когда она говорила, земля дрожала, и уши закладывало. Мы пугались. Но люди вокруг неё пугались ещё больше. Они что-то делали с железом, подносили снаряды, кричали числа. Я не понимал чисел. Я понимал только: если мы не потянем, им будет хуже. Поэтому мы тянули. По песку. По грязи. По снегу. По камням, которые режут ноги. Мимо домов, которые пахли дымом. Мимо воды, которая пахла железом. Мы не знали, куда идём. Люди говорили: «Берлин». Для меня это было просто слово. Как «стой», «пошёл», «молодец». Только длиннее.
Машка иногда спрашивала меня по-верблюжьи: «Зачем?» Я отвечал: «У них беда». Она злилась: «У нас тоже беда. Ноги болят». Я говорил: «Если мы не поможем, их беда станет больше. И нашей тоже». Она не понимала. Я тоже не понимал. Но тянул. Потому что человек у пушки — он странный. Он может кричать, может плакать, может уйти навсегда. Но пока он рядом, он наш. Мы — его. Так, наверное.
Когда мы пришли в то место, где кончилась дорога, люди вдруг перестали стрелять. Стало тихо. Пушка молчала. Люди обнимали друг друга, плакали, смеялись. Они подбегали к нам. Давали сахар, хлеб. Гладили горбы. Нашивали на нас какие-то ленты. Мы не знали, что это победа. Мы не знали, что это Берлин. Мы знали, что впервые за долгое время люди у пушки не боятся. И что мы помогли.
Семь или восемь раз менялись те, кто шёл с нами. А мы с Машкой остались. Не потому что мы герои. Мы не знаем, что такое герой. Просто верблюд идёт, пока может. И если у людей большая беда, надо тянуть.