Белое безмолвие⁠⁠

В далёкой дали прошлого — и чем дальше, тем менее обозримой — теряется многое.

Иногда ледокол памяти проникает за этот туманный горизонт, но неизменно возвращает оттуда нечто не очень стоящее. Потому что только душевная привязанность придаёт этой серой, не очень внятной массе хоть какую-то ценность.

Несомненно, то, что в прошлом, — занесено в некие анналы. Кем и как — это уже не очень-то и важно, если есть то, что можно хоть как-то осязать и воспринять. Оно просто есть, оно просто данность. Как, к примеру, экскременты представителей шерстистой мегафауны. Или чего ещё похуже… Не важно — это можно изучать! И как-то понять и осознать прошлое. На самую толику, на самую малость, может быть, но осознать.

Помню чёрно-белый телевизор, и один из коммерческих каналов показывает «Братьев-варваров». Этих двух бугаёв нельзя повесить, потому что шеи их настолько мощные, что верёвки на этих самых шеях рвутся как обыкновенные швейные нитки. Не знаю кого как, а меня шокировала такая постановка вопроса казни в древние варварские времена. А красота и атмосфера древнего сказания…

Но не могу молчать. Вот эти вот воины-антагонисты (как, впрочем, вполне и сами прото-), одетые кто во что горазд. Эти вам древние доспехи, похожие на «я его слепила и того, что было». И ладно бы фрагментарность — ну потерялось что-то, ну пришло в негодность, а тут внезапно в бой. Но здесь… как бы это сказать? Явные дерматиновые вставки. Вычурность с претензией на архаичность. И… а какое мне дело было тогда до всей этой безумной и беспощадной эклектики (читай: мешанины)? Что я вообще знал тогда про вычурность?

На экране кипела жизнь, на экране жило повествование! И ух, как оно разворачивалось — аж дух захватывало! Принцессы, колдуньи, драконы… И волшебный рубин, который имеет особенность прилипать к пупку избранной.

Хорошее, годное такое смотрилово, вроде бы.

И оно действительно таким тогда и было. Но этот беспощадный ледокол… ох, зря он проник за туманы, зря разбил льды прошлого.

Нет, я всё-таки слукавил, когда говорил, что с его рейсами из прошлого всегда возвращается нечто непривлекательное. Есть вещи, которые хорошо состарились. А есть такие — что уже и при рождении выглядели странно. Бывало всякое.

Но ледокол вернулся и идёт дальше. Я стою на палубе и смотрю, как за кормой смыкаются крошащиеся льды. И не знаю, что хуже: то, что они смыкаются, или то, что я всё ещё туда смотрю. Почему же я не смотрю вперёд, в белое нетронутое безмолвие?