Ответ на пост «Что такое "не везёт"»
БАБЬЯ ЖАЛОСТЬ
Осень подкралась почти незаметно, сторожкой рысьей поступью. Вода в Кане потеряла свою обычную летнюю синеву и словно загустела, отчего река уже не казалась такой норовистой и быстрой.
По утрам в ее затонах хрипло перешептывались камыши с бархатными шапками, похожими на закругленные с обоих концов коричневые свечи. Эти свечи мы называли "пушками". Если распотрошить такой пушок, то из него получалась целая пригоршня пуха, напоминавшего тополиный.
Как-то, набив за рубашки пушков, мы с Витькой Бреевым и Ленькой Стрешневым вернулись в село. На улицах уже закипало сражение между низовскими и нашими, верховскими, ребятами. Каждый старался возможно гуще облепить противника цепким, как репейник, пухом. Поэтому вся улица выглядела так, словно на ее грязную горбатую спину выпал первый снег. А сами бойцы казались живыми снеговиками.
Мы с Ленькой и Витькой уже ввязались в драку, как вдруг кто-то из мальчишек закричал:
— Пленных ведут!
Вдоль улицы по направлению к нам действительно двигалась колонна пленных. Мы еще издали поняли, что это японцы. Немцы выглядели по другому.
На японцах были желтые, с высокой шнуровкой ботинки и желтые шинели. Эти добротные ботинки месили сейчас нашу сибирскую грязь, а мы, бросив игру, стояли и смотрели, как низкорослые небритые люди идут вдоль улицы.
— С-самураи проклятые, — сказал Витька и сплюнул. Я знал, что самураи — это дворяне и что они никогда не сдаются в плен. Но эти японцы в моем представлении никак не походили на дворян. В их походке, в одежде не было ничего заносчивого и гордого. Передо мной проходили просто усталые, забрызганные грязью люди. От них шел острый запах пота и махорки.
Наши мальчишки совсем позабыли о сражении и тяжелыми, недобрыми взглядами встречали и провожали каждого пленного. Многие из нас в то время получили похоронные с Маньчжурского фронта.
И вот сейчас перед нами проходили живые враги, которые еще недавно стреляли в наших отцов и старших братьев.
Пропустив колонну, мы двинулись следом. Из ворот вдоль улицы выходили бабы и старики с суровыми лицами. И глаза у них были такие же, как у мальчишек: недобрые, с примесью злорадства.
Японцы не задержались в селе. Их повели дальше, по берегу реки, и тут мы атаковали колонну камнями. Конвоиры (их у нас называли стрелками) насилу отогнали нас, пальнув для острастки из автоматов в воздух.
На следующее утро стало известно, что японцы будут работать на карьере — рвать бутовый камень. Карьер находился километрах в десяти от села. Там пленные построили себе бараки — благо, леса вокруг были непролазные.
Каждую неделю, по субботам, мы с нетерпением поджидали японцев. Они приходили небольшими группами покупать в сельмаге спички, мыло и хлеб. Из магазина они отправлялись в чайную пить водку.
В чайную вело высокое резное крыльцо. Под руководством Витьки Бреева мы заблаговременно выдернули из плах все гвозди, так что крыльцо легко разбиралось.
Подвыпив, японцы заводили странные, унылые песни или начинали оживленно говорить все разом. Мы удивлялись, как это они ухитряются только понимать друг друга. Ровно в девять они вставали из-за столов и толпой вываливались на улицу. Здесь их ожидал "сюрприз" — разобранное крыльцо. Первое время они никак не могли привыкнуть к этому и кучей падали вниз. А мы сидели по палисадникам и шептали:
— Так вам и надо, гадины!
Но однажды, уже зимой, случилось так, что в магазин явились только двое пленных. У остальных, видно, была срочная работа, и их не пустили. Один из японцев, высокий человек с красивыми продолговатыми глазами, все время заходился в скрипучем кашле. Другой был маленький и тщедушный, с реденькой бородкой и в очках.
Когда оба с набитыми рюкзаками отправились в чайную, Витька Бреев, наш атаман, сказал:
— На крыльцо они больше не клюют. Сегодня мы сделаем по-другому.
И он коротко рассказал нам о своей новой хитрости. Возле дома Арины Сухиной, вдовы нашего мельника, мы через всю улицу натянули тонкую проволоку. Она проходила на уровне колен взрослого человека.
Ждать пришлось долго, но мы были терпеливы. Когда мимо шел кто-нибудь из односельчан, мы приспускали проволоку, а потом снова натягивали в тугую струну.
Стемнело. В неярком лунном свете тускло мерцали сугробы, наметенные до самых крыш. Проволока заиндевела и ее совсем не было видно.
— Идут, — сказал вдруг шепотом Ленька Стрешнев.
Снег под ногами японцев визжал все ближе и отчетливей. Когда они показались совсем рядом, мы затаили дыхание. Первым упал высокий японец, за ним кувыркнулся и маленький. Поднявшись на четвереньки, маленький долго искал свои очки, потом встал. А высокий почему-то остался лежать на снегу. Минуту спустя мы услышали его стон сквозь стиснутые зубы.
— Руку или ногу сломал, — с удовлетворением отметил Витька.
Очкастый японец попытался поднять товарища, но у него не хватало сил. Он был слишком худосочный.
— Вить, помочь надо, а? — нерешительно сказал я.
Витька в темноте свернул глазами:
— А Шурку Окунева забыл?
Шурку я не забыл. В сорок третьем году у него от голода померла мать. Потом на Курилах погиб отец. Из родных у Шурки осталась одна сестра. Она не могла прокормить брата, ему надо было просить милостыню. Шурка попробовал, а на другой день повесился у себя в сарае. Я до сих пор помню его сизое стариковское личико, выглядывавшее из гроба...
Мы уже собрались потихоньку исчезнуть, когда в воротах своего дома показалась Арина Сухина, мельничиха. Увидев ее, очкастый японец залопотал что-то по-своему. Из речи его мы только поняли: "нога" и "ходить нету".
Арина подошла к японцу и наклонилась. Конечно, она увидела проволоку и все поняла.
— Ребятишки, больше некому, — сказала она и добавила громко: — У, злыдни, сердца в вас нет, окаянные!
Арина легко приподняла высокого японца, положила его руку себе на шею и повела во двор. Пленный неловко прыгал на одной ноге. Потом все трое исчезли в доме, но мы не расходились, хотя и крепко замерзли.
Минут через десять вышла Арина и очкастый. Японец прижимал руку к груди и что-то бормотал — очевидно, слова благодарности.
— Ладно, не чирикай, — сказала Арина. — С дружком твоим ничего не будет. Ступай-ступай, воробей.
Маленький японец ушел.
— Стерва она, — хмуро сказал Витька. — Пошли домой.
— Постой, — потянул его за рукав Ленька Стрешнев. — Ты на отца похоронку получил?
— Ты же знаешь. Пропал без вести. Ну так что?
— А то... а если он в плену и с ним вот так же... с твоим отцом?
Витька нахмурился и ничего не ответил. Но видно было, что эта мысль поразила его. С того самого вечера он больше не звал нас "травить япошек".
Через три дня Витька зашел ко мне и сказал:
— Мельничиху-то разрисовали.
— Как разрисовали?
— А вот пойдем, полюбуешься.
Мы пришли к Арининому дому, и я увидел, как ее "разрисовали". На белых тесовых воротах ее двора дегтем были намазаны аршинные слова:
МЫ ТЕБЕ ВСЕ ПРИПОМНИМ, ИЮДА!
Ниже, буквами помельче, другой рукой было приписано похабное ругательство.
— Кто это сделал? — спросил я.
Витька пожал плечами:
— Бабы, кто... Вчера ее в магазин не пустили и материли по-всякому... Смотри-ка!
Из двора Арины вместе с нею вышел Николай Митрич, наш старичок фельдшер. Он поглядел на ворота и покачал головой.
— Ох, люди-люди, — сказал он. — Да вы не принимайте близко к сердцу. Война, Арина Степановна, и доброго злым делает... Да, матушка. А подопечный-то ваш совсем плох. Подозреваю, туберкулез у него. Надо бы в город на рентген свозить. До свиданья, матушка. Хороший вы человек...
Вечером мы узнали от Витькиной матери (она работала сестрой в больнице), что Николай Митрич разговаривал с больным японцем. Они с грехом пополам смогли объясниться по-английски. Японец оказался камикадзе, летчиком-самоубийцей. Он должен был таранить американский крейсер, но был сбит нашим истребителем.
Витькин отец тоже был летчиком, и, наверное, именно это совпадение сказалось на нашем дальнейшем отношении к пленному и тетке Арине. Ночью тайком мы пробрались к ее двору и принялись соскабливать надпись на воротах, предварительно намылив доски, чтобы они не скрипели. Но Арина все-таки услышала нашу возню и вышла на улицу. На плечи ее был наброшен полушубок.
—Что вам тут надо? — спросила она, схватив Витьку за рукав, а потом за ухо.
— Пустите, — тихо сказал Витька. — Мы только соскрести хотели.
Арина посмотрела на нас, и в ее глазах, освещенных луной, я увидел удивление.
— Соскрести? А вам-то зачем? — она засмеялась странным смехом. — Мне плевать, что думают эти бесхвостые ведьмы. Я перед ними не ответчица. А был бы мой Петя жив, он бы понял и не осудил за бабью жалость мою...
Арина зябко поправила на плечах полушубок, повернулась и медленно пошла во двор.
— Да, плоховато выходит, — сказал Витька, почесывая ухо. — А летчик этот все равно не жилец, до весны не дотянет. При туберкулезе жратву надо хорошую. Сало, мед и прочие фрукты. Мне мать говорила.
Витькина мать ошиблась. Пленный летчик до весны дотянул. И когда закурлыкали, зашумели под сугробами ручьи, выбиваясь на улицы и переулки, когда в лесу за рекой распустились первые подснежники, а на выгоне дурным голосом заревели быки — летчик стал изредка выбираться во двор. В такие дни мы приходили к нему, и он мастерил нам кавасаки (кажется, так назывались парусные рыбачьи лодки).
Летчик уже довольно сносно говорил по-русски.Правда, нас смешило, что он не выговаривал "л". Оказывается, в японском языке этого звука нет совсем. Поэтому Леньку Стрешнева летчик звал Ренька-сан.
Из наших скудных разговоров в ним мы узнали, что бывший летчик вовсе не дворянин, а сын рабочего-каменщика.
— Зачем же вы в смертники пошли? — спросил Витька.
— Семья. Много. Брат и сестра много. Маренький, — летчик показал рукой лесенку. — Камикадзе — это много денег. Есри убьют.
— Значит, ваш микадо жизнями торговал?
Летчик кивнул:
— Да. Я продаю, он купи.
— Это верно. Царь солдата любил, в плену место купил.
Раз в неделю к летчику приходили с карьера его товарищи. Они приносили ему все, что могли урвать от своего пайка, и низко кланялись Арине, когда прощались.
А потом летчик совсем перестал выходить. Он страшно исхудал и стал похож на темную больную птицу. Только его нездешние восточные глаза были по-прежнему прекрасны и блестели, словно антрацит на солнце.
Осматривая его, фельдшер Николай Митрич бодро говорил:
— Ничего, друже, мы вот еще поскрипим-поскрипим, а к лету, глядишь, и на поправку. А?
Летчик глядел на него и печально улыбался. Он не хуже фельдшера знал, что скоро — конец.
Однажды наша троица отправилась чуть свет на рыбалку. На востоке едва теплилась заря, но во дворах уже бабы доили коров, гремели ведрами и чертыхались.
Проходя мимо двора Арины, мы увидели ее вместе с летчиком. Они шли вдоль переулка, направляясь к реке. Как и в тот раз, когда он сломал ногу, летчик обхватил Арину за шею и с трудом ковылял рядом. Мы поздоровались.
— Куда это в такую рань? — спросил я.
Летчик повернул голову и, задыхаясь, тихо ответил:
— Рано? Уже поздно. Да, поздно.
— Что поздно, тетя Арина?
Она обвела нас туманным взглядом.
—Все поздно, мальчики. Умирает он. Хочет посмотреть на восход солнца.
Они медленно двинулись дальше. И бабы, выгонявшие коров, молча сторонились и так же молча смотрели им вслед.
— Пойдем и мы? — предложил я.
— Не надо, — глухо сказал Витька. — Ему хочется побыть с ней...
Через десять минут за рекой, за дымчатой грядой сопок поднялось огромное багряное солнце.
Юрий Качаев. "Над головой полярная звезда". 1977 г.
