user9255863

В центре двора торчал из земли гранитный обелиск — приземистый, в рост человека, с иероглифами, подёрнутыми тонкой патиной столетий. Он отбрасывал короткую полуденную тень на утоптанный до каменной твёрдости земляной пол. Ра висел в зените, и всё, что не пряталось под навесами вдоль стен, было залито белым, безжалостным, почти осязаемым светом.

Нефертари стояла в полосе этого света — и выглядела так, будто ей он нипочём.

Старшая жрица, отвечавшая за всех девочек при святилище — от двенадцатилетних новеньких, ещё путающих правую руку с левой при жреческом поклоне, до шестнадцатилетних выпускниц, уже мнящих себя будущими пророчицами Бастет, — была женщиной, которую природа создавала без оглядки на египетские стандарты женской грации. Широкие плечи, тяжёлые руки гончара — в молодости она и впрямь работала в мастерской при храме Птаха, прежде чем услышала зов Бастет — квадратная, уверенная посадка головы на короткой шее. Лицо крупное, грубоватое, с глубокими носогубными складками и парой вертикальных морщин между бровями, происхождение которых объяснялось не возрастом, а тридцатью годами работы с подростками.

Это лицо подопечные между собой сравнивали с лицом левантийского идола, которому детей некогда приносили в жертву. Впрочем этот идол выбирал жертв сам.

Льняная туника на ней сидела как на глиняном истукане — ни одной лишней складки, вышивка безупречно ровная, простой орнамент-бафф на терпение, положенный наставницам по уставу. На шее — тяжёлое фаянсовое ожерелье-усех, должностной знак, зелёная и бирюзовая глазурь. Парик-шапочка чёрный, строгий, без украшений. Босые ноги — широкие, растоптанные, прочно стоящие на земле, и это было, пожалуй, лучшей метафорой самой Нефертари: человек, которого нельзя сдвинуть.

Когда Нефертари повышала голос — а она умела его повышать так, что храмовые кошки, создания бесстрашные и к человеческим крикам равнодушные, рассыпались по углам святилища, как горох из опрокинутого кувшина, — четырнадцать девочек её класса замирали, и дыхание тридцати с лишним детей из соседних групп становилось тише. Санура как-то увидала как любимец Бастет, огромный рыжий зверь по кличке Небмаатра, взлетел от голоса наставницы по двухметровой стене.

Но когда она понижала голос — это было хуже. Значительно хуже. Потому что тихая Нефертари означала Нефертари, принявшую решение.

Сейчас она молчала. Стояла, скрестив руки на груди — руки, которыми можно было, кажется, месить не только глину, но и гранит, — и смотрела на Сануру.

Санура стояла в трёх шагах от неё. Контраст был из тех, что запоминаются: рядом с монументальной Нефертари младшая жрица выглядела именно тем, чем и являлась — худым, жилистым, невысоким подростком, которого египетское солнце прокалило до тёмной бронзы, а храмовая кормёжка и бесконечная беготня по святилищу высушили до поджарости бродячей кошки. Чистая льняная туника, довольно короткая — чуть выше колен, как носили девочки её возраста — была украшена вышивкой: тонкий орнамент по вороту и подолу, работа материнских рук, с лёгким баффом на память, который, впрочем, не мешал Сануре регулярно «забывать» наименее интересные параграфы устава. На запястьях — россыпь стеклянных браслетов, дешёвых, но подобранных со вкусом: синий, бирюзовый, зелёный, ещё синий.

Среди них выделялся черный обсидиановый шарик — подарок братика. Не по цвету, ну что ж поделать.

Голова, как положено, обрита и покрыта короткой чёрной шапочкой-париком. Лицо — узкое, подвижное, с тёмными глазами, которые в другой ситуации выражали бы непрерывное любопытство, а сейчас старательно изображали скуку.

Старательно — но не вполне убедительно.

Потому что Санура, при всей своей дерзости, была девочкой неглупой — и прекрасно знала, что скрещённые на груди руки Нефертари и молчание, затянувшееся уже на полминуты, не предвещают ничего из категории «ступай с миром». Где-то в глубине живота, под ложечкой, шевелилось то знакомое чувство, которое она в разговорах с подругами описывала ёмким словом «ой». Не страх — Санура вообще была не из пугливых. Скорее — обоснованное беспокойство. Калькуляция. Простой и насущный вопрос: насколько далеко отклонились чаши?

Она знала, как это работает. Все египетские дети знали, как это работает. Маат есть равновесие. Как объяснял ей папа, еще когда она обходилась без туники, весы в руках богини совершенно реальны. И если их не привести в порядок, они начинает влиять на удачу, здоровье и, говорят, даже на урожай. Способ коррекции — древний, простой, повсеместный. Молитва, объяснение, прутик. Сначала устное предупреждение. Потом повторное. Потом — лицом вниз, туника вверх, и пускай весы приходят в норму. Так установил ещё Пепе Великий, и за полторы тысячи лет никто не нашёл причин менять порядок.

У Сануры с этим порядком были давние, близкие и, можно сказать, интимные отношения.

Она их не любила. Точнее — не любила конкретный третий этап. Первые два, в общем-то, были терпимы. Но Санура обладала редкостным даром: она могла быть совершенно искренне согласна с тем, что провинилась, признавать справедливость последствий, даже, пожалуй, уважать саму идею равновесия — и при этом, уже лёжа на животе и слушая знакомые слова молитвы Маат, думать с ясной, четкой убеждённостью: вот это — лишнее. Можно было просто поговорить.

Можно было.

Но Нефертари придерживалась иного мнения.

Поэтому Санура стояла, изображала скуку и быстро прикидывала степень отклонения чаш. Она сделала глупость — это она уже поняла. Вопрос был в масштабе глупости и, соответственно, в масштабе последствий.

Нефертари наконец разомкнула губы.

— Итак, — голос был ровный, без интонации, и от этого «ой» под ложечкой стал чуть отчётливее, — ты спросила почтенного Нахтмина, точно ли нужно второй раз проходить Великий гимн Бастет о спасении от мышей.

Это не было вопросом. Это было констатацией.

— Да, — сказала Санура. И, выдержав паузу ровно такой длины, чтобы она выглядела как уважение, а не как заминка, добавила: — Мне это показалось лишним. Почтенная.

Слово «почтенная» она произнесла правильно — как подобает младшей жрице при обращении к старшей. Но в самом факте, что она его произнесла отдельно, после паузы, а не встроила в предложение, как делали вежливые девочки, было что-то такое, что заставило вертикальные морщины между бровями Нефертари углубиться на четверть линии.

— И тебе, — продолжила Нефертари, — не пришло в голову, что почтенный Нахтмин просто перепутал свитки? И позабыл, чему учил вас на прошлом уроке?

Тишину дворика нарушила мявкнувшея за стеной кошка — ей была совсем безразлична разворачивающаяся педагогическая драма, грозившая перейти в трагедию.

Санура шевельнула пальцами босых ног на горячей земле. Это был её привычный жест — не нервный, скорее мыслительный, будто она перебирала варианты ответа, как чётки.

— Я не была в этом уверена, — произнесла она осторожно. — Может быть, почтенный Нахтмин хотел, чтобы мы лучше усвоили урок?

Она и сама слышала, как неубедительно это звучит. Нахтмин — жрец-наставник, ведавший обучением её класса богослужебным текстам — был человеком глубоко пожилым. Настолько пожилым, что некоторые из учениц подозревали, что он лично присутствовал при составлении тех свитков, которые читал. Это, разумеется, было преувеличением: свитки были написаны при Третьей Реформе, около трехсот лет назад, а Нахтмину было всего семьдесят три. Но ходил он медленно, слышал через раз, а память его, при всей глубине и обширности, время от времени давала сбой — как старый, но исправный механизм, в котором одна шестерёнка иногда проскакивает.

Он перепутал свитки. Санура это поняла сразу — в ту самую секунду, когда почтенный Нахтмин развернул папирус и начал читать гимн, который они разбирали три дня назад. Поняла — и задала вопрос. Вслух. Перед всем классом. С невинным выражением лица, которое не обманывало никого, кроме, возможно, самого Нахтмина.

Нефертари вздохнула. Это был особый вздох — тяжёлый, глубокий, идущий откуда-то из области диафрагмы, — которым она пользовалась в разговорах с Санурой значительно чаще, чем ей хотелось бы.

— Санура, — сказала она, и в голосе появилось нечто, отличное от обычной наставнической строгости. Нечто похожее на терпение.

Впервые с начала разговора наставница пошевелилась, поведя плечами.

— Ты очень умная девочка. Ты это знаешь. Я это знаю. Весь храм это знает — включая тех, кому лучше бы этого не знать. Ты видишь, что почтенный Нахтмин — очень старый человек. Он ещё меня учил, когда я была в твоём возрасте. Неужели ты не поняла, что произошло?

Пауза.

— И просто хотела выставить его в глупом свете перед классом?

Санура не ответила сразу. Она опустила взгляд — и уставилась на свои босые ноги. Пальцы перестали шевелиться. Земля под ними была горячей, почти обжигающей, но она этого не замечала. Солнце било в макушку через тонкую ткань парика. Где-то на стене, в тени карниза, деловито ползла ящерица.

Она молчала довольно долго.

— Нет, — сказала наконец Санура. — Не хотела.

Ещё пауза. Короче первой, но тяжелее.

— Просто… Ну… — Она чуть повела плечом — жест, который у неё означал не небрежность, а затруднение. — Это было забавно.

«Забавно». Нефертари приняла это слово, как принимают горькое лекарство — молча, с кратким усилием лицевых мышц. За тридцать лет работы с подростками она слышала его, вероятно, не реже, чем любое другое слово египетского языка, включая «хлеб», «вода» и «я больше не буду».

Она вздохнула снова.

— Нахтмин на тебя не рассердился, — сказала Нефертари. — Он не только мудрый человек, но и наделён чувством юмора. Он понял, что произошло, улыбнулся, нашёл правильный свиток и продолжил урок. Это ты тоже видела.

— Видела, — подтвердила Санура, осторожно поднимая взгляд. В нём мелькнуло нечто похожее на надежду. Если Нахтмин не рассердился, если равновесие не нарушено…

— Но есть люди, которым ты навредила, — продолжила Нефертари. — И вредишь. Постоянно.

Санура удивленно уставилась на наставницу. Нефертари видела такое нечасто, и каждый раз убеждалась: ребенок действительно не понимает. Не притворяется — не понимает.

— Но кому я могла навредить, почтенная? — спросила Санура, переступив с ноги на ногу. В голосе не было вызова — только искреннее замешательство. — Я пошутила. Учитель совсем не рассердился. Всё в порядке, равновесие не нарушено.

Нефертари посмотрела на неё. Долго. Тем оценивающим взглядом, которым она смотрела на свои горшки в юности — прикидывая, выдержит ли глина обжиг.

Этот сосуд был из хорошо размятой глины, можно было ставить в печь.

— А другие девочки, твои одноклассницы?

Санура моргнула.

— Санура, — Нефертари чуть подалась вперёд и одно это короткое движение массивного тела заставило пространство между ними сжаться. — Они смотрят на тебя. Каждый день. Тринадцать пар глаз. Ты — подруга богини. Ты — лучшая ученица на моей памяти, а память у меня длинная. По знаниям, — уточнила она, и в этом уточнении прозвучал отголосок чего-то, что в другом контексте могло бы быть юмором. — С поведением, как мы обе знаем, не всё так хорошо.

Санура не ответила. Она слушала.

— И что они видят? — продолжила Нефертари. Голос стал тише — на полтона, не больше, — и от этого каждое слово стало отчётливее, весомее, будто его вырезали на камне. — Они видят, как ты нарушаешь правила. Как ты шутишь над учителями. Как ты ленишься на уроках, которые кажутся тебе скучными. А потом сдаёшь экзамен на «отлично», потому что тебе хватает одного прочтения, чтобы запомнить то, на что другие тратят неделю.

Тишина.

— А ведь они не так умны, как ты, — сказала Нефертари. Просто. Без жалости, без укора — как факт. Как «Ра встаёт на востоке». — Ты уже должна это понимать. Они будут тебе подражать. Мерит будет подражать. Хенутсен будет подражать. Маленькая Ити, которая плачет каждый раз, когда не может выучить текст, — будет подражать. Они будут дерзить учителям, потому что ты дерзишь. Они будут нарушать правила, потому что ты нарушаешь. Только у них не получится сдать экзамен на «отлично» после этого. У них не получится рассмешить Нахтмина — они его обидят. У них не будет богини, которая зайдёт поговорить вечером.

Она помолчала.

— И ничего хорошего из этого не получится.

Дворик молчал. Ящерица на стене замерла, словно тоже прислушиваясь. Тень обелиска чуть сместилась — Ра на своей ладье плыл дальше, равнодушный к маленьким педагогическим драмам внизу.

— Ой, — сказала Санура.

Это было тихо. Почти шёпот.

— Ой, ой, ой…

Нефертари увидела, как это прошло по лицу девочки — не удар, не испуг, а нечто худшее.

Санура представила, как плакса Ити попробует пошутить над почтенным Нахтмином. И не сумеет. И опять расплачется, а учитель рассердится. И ничего хорошего тут точно не будет.

Мгновенно, полностью, безоговорочно — так же, как Санура мгновенно понимала задачи и тексты, она сейчас мгновенно увидела всю картину целиком. И картина ей не понравилась.

Это было написано на лице крупно, без шифра. Лицо Сануры вообще не умело быть нейтральным — храмовый устав предписывал жрицам выражение благочестия и покоя, но устав, видимо, не встречался с этим конкретным лицом. Сейчас на нём было написано то, что люди поопытнее называют «стыд» — не тот стыд, который испытывают, когда поймали за руку, а тот, который приходит изнутри. Несмотря на загар, уши стали пунцовыми, а пальцы на ногах поджались, зарываясь в мягкую пыль.

Санура молчала. Долго, за это время можно было раз пять прочитать молитву Маат.

Браслеты на её запястьях тихо звякнули, когда она защитным жестом сцепила руки за спиной — как будто весь её обычный арсенал поз и уловок вдруг оказался не нужен.

— Весы сильно отклонились? — спросила она наконец.

Голос был другой. Не дерзкий, не осторожный, не тот голос, которым она выстраивала оборону минуту назад. Просто — голос девочки, которая спрашивает.

Нефертари смотрела на неё, и на широком грубоватом лице старшей жрицы что-то едва уловимо изменилось, не выражение даже, а может чуть слабее сжалась челюсть. Морщины между бровями остались на месте — они, кажется, были уже постоянными, — но что-то в глазах стало мягче. На одну линию. Не больше. Этого впрочем Санура не видела, разглядывая что-то внизу.

— Достаточно, — сказала она.

Пауза.

— Но я не буду тебя наказывать.

Санура вскинула голову.

За все свои два с половиной года в храмовой школе — за все свои многочисленные визиты в кабинет Нефертари, за все устные предупреждения, повторные предупреждения, и те случаи, когда предупреждения кончались, а молитва Маат начиналась — она не слышала от этой женщины ничего подобного. Нефертари не делала исключений. Нефертари не делала скидок. Нефертари, казалось, вообще была устроена по тому же принципу, что и весы Маат: отклонение — коррекция, причина — следствие, и никакие большие глаза, никакие «я больше не буду» и «я же не нарочно» не меняли показаний стрелки. Это было неприятно, иногда больно, но где-то в глубине души — честно. Санура, при всей своей нелюбви к третьему этапу, это признавала.

И вот сейчас — «не буду наказывать».

Она смотрела на Нефертари. Нефертари смотрела на неё.

— Ты уже достаточно большая, — сказала старшая жрица. — Приведёшь их в равновесие сама.

Слова повисли в горячем воздухе дворика — простые, как обожжённая глина. Без подвоха, без двойного дна, без наставнической хитрости. Или — и это Санура поняла позже, много позже, когда лежала на своём матрасе в тесной каморке и смотрела в полосу неба между стеной и крышей, — с наставнической хитростью высшего порядка. Получить прутиком — больно, обидно, но конечно. Это — событие. Оно начинается и заканчивается. Тебе объяснят, чем нарушено равновесие, потом молитва, потом поправят весы, и свободна. Похныкала и можно жить дальше, потирая пострадавшее место и зарекаясь на будущее. Которое, впрочем, всегда наступало быстрее, чем хотелось бы.

Самой же приводить весы в равновесие можно всю жизнь. Ты никогда не поймешь, исправлено ли положение их чаш, это не школьная задача, где всегда есть решение в конце свитка.

Потом Санура поклонилась. Не храмовым поклоном — формальным, уставным, тем, который она выполняла столько раз на дню, что поясница начинала ныть и который не задевал ни души, ни сердца. Другим. Глубоким. Медленным. Тем, каким кланяются, когда действительно хотят поклониться.

— Спасибо, — сказала она. — Это очень важный урок для меня. Честно-пречестно спасибо.

Нефертари кивнула. Коротко, без улыбки — улыбалась она вообще редко и, по мнению младших жриц, неохотно, словно берегла улыбки на случай, если мир закончится и нужно будет предъявить Осирису доказательство, что в жизни бывало и хорошее.

— Иди, — сказала она.

Санура повернулась и пошла к выходу из дворика — босиком, по горячей земле, тонкая и прямая, со звоном дешёвых стеклянных браслетов. На пороге она остановилась, обернулась — и на лице её мелькнуло то самое выражение «мнение», которое так раздражало храмовых наставниц.

Но на этот раз Нефертари не сделала замечания.

***

Вечером, когда Ра уже благополучно отплывал за западный горизонт и святилище погрузилось в тёплые синие сумерки, полные стрекота цикад и мягкого мявканье храмовых кошек, Санура сидела в общей спальне своего класса.

Это была длинная, вытянутая комната в глинобитном общежитии при храме — без окон, но со щелью между верхом стены и скатной крышей на столбах, через которую втекал вечерний воздух. По египетским меркам необычно: в обычных домах спали на крыше, под навесом из пальмовых листьев, и перебирались внутрь только зимой, когда ночи становились по-настоящему прохладными. Здесь же — настоящие стены, настоящая крыша и, у дальнего торца, деревянные полки, на которых днём хранились свёрнутые матрасы и нехитрое имущество четырнадцати послушниц.

Сейчас матрасы были расстелены на полу — ровными рядами, с проходом посередине, как предписывал устав. Масляные лампы стояли в нишах, выдолбленных в стене, и давала ровный, мягкий, чуть оранжевый свет. На матрасах сидели, лежали, полулежали тринадцать девочек — некоторые ещё в дневных туниках, другие разделись для сна, одна вышивала, двое шёпотом повторяли завтрашний урок, остальные просто разговаривали.

Санура сидела на чужом матрасе — на матрасе Мерит, своей ближайшей подруги в классе, полноватой весёлой дочки жреца из квартала Южной Стены, которая не отличалась ни остротой ума, ни дерзостью, но обладала бесценным для жизни в коллективе даром: она умела слушать. Санура что-то рассказывала — негромко, для ближнего круга, человек на пять, — и по лицам слушательниц было видно, что рассказ занимательный.

Обычно в это время Санура была в своей каморке — крошечной комнатушке на складе, выделенной ей по личному распоряжению Бастет. Каморка была привилегией: собственное пространство, тишина, возможность читать допоздна. И — главное — возможность принимать гостей определённого божественного статуса, которым не подобало являться в общую спальню и вести беседы о кошках, храмовом бюджете и тяжёлом характере Пепе в присутствии тринадцати пар любопытных ушей.

Но сегодня Санура пришла в общую комнату. Пришла сама, без повода, впервые за долгое время. И сидела на чужом матрасе, и рассказывала что-то смешное, и смеялась вместе со всеми — а потом, когда маленькая Ити, самая младшая в классе, тринадцатилетняя дочка ремесленника, попавшая в храм по той самой квоте для неприближённых к жречеству, тихонько пожаловалась, что не понимает вторую строфу гимна очищения, Санура сказала:

— Так, давай покажу. Там есть хитрость, смотри…

Старшая помогает младшей, ничего особенного. Но Мерит, знавшая Сануру лучше, посмотрела на подругу чуть дольше обычного.

И чуть качнулись и выровнялись невидимые чаши.

Может быть.

Маат, как известно, не комментирует.

Нефертари. Педагогика +1.

На грядке росли петрушка, салат-латук, кинза, укроп и ещё какая-то трава, название которой Санура так и не удосужилась запомнить, но которая, по словам матери, «придаёт рыбе тот самый вкус». Если полить их утром — даже вечером вся зелёная братия стояла бодрая, свежая и готовая к исполнению своего кулинарного долга. Составляла основу вечернего салата и в течение дня шла в различные кушанья, которые мать готовила с той спокойной уверенностью, которая отличает женщин, точно знающих, сколько кинзы класть в соус.

Если же не полить — к закату грядка являла собой зрелище жалкое, пожухлое и укоризненное. Салат опускал листья, словно уши напуганного осла. Петрушка скукоживалась, приобретая выражение — если допустить, что у петрушки бывает выражение, — глубокой обиды. Укроп ложился, как сражённый. Даже безымянная трава для рыбы как-то увядала с особым достоинством, словно хотела сказать: «Я-то переживу, но рыба сегодня будет невкусная, и ты об этом знаешь».

Задача была несложной даже для восьмилетки. Вода набиралась из прудика в центре сада, а в сезон разлива — из арыка, что было ещё ближе. Всё занимало от силы четверть часа, и это если подходить к делу вдумчиво и аккуратно — не плескать, не торопиться, давать земле впитать воду перед следующим ковшиком. Ну, может, чуть больше четверти часа, если честно, потому что ковшик был старый, с трещиной, и вода из него подтекала на ноги.

Главное было не забыть.

Вот с этим были проблемы.

Потому что мир за порогом дома был огромен, интересен и полон вещей, требующих немедленного внимания. Соседская кошка родила котят — нужно бежать смотреть, это же профессиональный интерес! На рынке привезли стеклянные бусы из Пи-Рамсеса — а вдруг среди них есть голубые, как у старшей жрицы? Нефи опять застрял на заборе. Он постоянно где-то застревал, у него был в этом талант. Сначала посмеяться, потом помочь.

Серт нашла жука с рогами — нужно немедленно выяснить, кусается ли он (кусается, но не сильно). Масса событий. И все они случались утром, именно утром, когда нормальные растения ждали своей порции воды, а ненормальная девочка уже куда-то неслась босиком по пыльной улице, а ковшик сох на колышке возле пруда.

Борьба за вечерний салат была долгой. Иногда — болезненной. Подробности Санура предпочитала не вспоминать, хотя часть её организма хранил о них вполне болючую память. Достаточно сказать, что к двенадцати годам, когда Санура перебралась из родительского дома в храм Бастет, став послушницей, утренняя поливка сделалась для неё чем-то автоматическим, как чистка зубов содовым порошком.

Победа далась салату дорого. Но он победил.

***

Позднее, когда Санура стала чуть старше и научилась тому полезному занятию, которое взрослые называют «думать задним числом», ей пришла в голову простая мысль. В доме жили две служанки, девушки лет шестнадцати, расторопные и исполнительные. Любая из них справилась бы с поливкой играючи, без борьбы, без забывания и без сопутствующих последствий. Можно было просто поручить им — и дело с концом.

Но родители этого не сделали.

Не потому что были жестки — они были добры, терпеливы и, пожалуй, даже слишком терпеливы для родителей девочки с такой скоростью мысли и такой короткой памятью на бытовые обязанности. Просто дело было не в петрушке. Вернее — не только в петрушке, укропе и той траве для рыбы.

Дело было в порядке. В ответственности. Привычке делать скучное, но нужное, даже если за калиткой происходит что-то интересное. Во всех тех вещах, ценность которых Санура вполне понимала теоретически. Как подметание дворика, для чистоты. И совершенно не любила практически.

Вещей таких кстати было не так уж и много, девочке нравилось помогать маме, ну, когда она приказывала. Ведь ее потом почти всегда хвалили, а за особо трудные задания могли дать финик, а то и два.

Короче: ей нравился салат. Особенно если полить его маслом и лимонным соком, а ещё добавить распаренную пшеничную крупу — булгур, который мать готовила так, что он рассыпался на языке. Это было очень вкусно. Она могла съесть целую миску и попросить ещё.

Мама салат давала.

Но поливать его каждое утро... Это всё-таки было смертельно скучно.

***

Спасло её, как это часто бывало в жизни Сануры, воображение.

Где-то между девятью и десятью годами — она не помнила точно, когда именно — Санура изобрела ритуал. Даже Ритуал — с большой буквы.

Идея была простой, как всё гениальное. Раз уж поливка неизбежна, как восход Ра, почему бы не превратить её во что-нибудь более... возвышенное? Не просто — ведро, ковшик, вода, грядка. А — священнодействие. Церемония. Почти как в храме, куда ее иногда брал отец. Ну или что-то, что может показаться церемонией для девятилетней девчонки.

Торжественное утреннее подношение водных даров богу плодородия Мину, покровителю всего, что торчит из земли. Она все-таки была дочерью жреца и присутствовала на храмовых молениях с раннего детства.

Телец своей матери был выбран не случайно. Санура знала о нём немного — крестьянский бог, простой, ила и грядок, навоза и палок, покровитель нома Коптос. Отец как-то рассказывал, (он любил просвещать домочадцев за ужином) что именно жрецы Мина разработали систему севооборота, благодаря которой поля Египта давали по два-три урожая в год. Бог, который заботится о том, чтобы из земли что-то росло, — логичный же адресат для девочки, поливающей петрушку. И не такой важный как Ра. Ра для серьезных взрослых проблем, не для босоногой огородницы поневоле.

На выбор повлияло и чувство справедливости (и немного жалости) — в городе мало кто молился богу феллахов, ему наверно было обидно. Ну серьезно, вы бог обеспечивающий всех утренней кашей и дневными лепешками, а у вас нет даже крошечной часовенки?

Ритуал был разработан со всей дотошностью, на которую способен ребёнок, решивший поиграть в жрицу.

Сначала — омовение рук в ведре. Трижды. (Практического смысла в этом не было никакого, но выглядело солидно. Да и вода была приятно прохладной утром.)

Затем — поднятие ковшика над головой обеими руками и произнесение «Вступительного Слова»: «О Мин, владыка борозды и колоса, прими влагу сию для зелени сей, дабы она росла крепкой и вкусной, особенно с маслом и лимоном». Формулировка менялась от утра к утру — Санура не любила повторяться и считала, что богу тоже может наскучить одно и то же.

Далее — собственно полив, сопровождаемый размеренным покачиванием ковшика из стороны в сторону. Каждый ряд — отдельное кропление, с отдельным благословением. Злополучная петрушка получала «Да будешь ты зелена и курчава». Салат — «Да будут листья твои хрустящими, как папирус нового урожая». Кинза — «Да не завянешь ты раньше вечера, ибо вечером тебя съедят». Тут правда приходилось прерывать службу и тащить второе ведро воды.

А укропу — просто «Расти», потому что к укропу Санура относилась без особых эмоций.

Завершалось всё «Благодарственным Поклоном» — лёгким наклоном головы в сторону восходящего солнца, что к Мину отношения не имело, но Санура решила, что любому ритуалу нужна красивая концовка.

Самое удивительное случилось дней через восемь, в день Великого Фестиваля Бастет. Девочка вскочила раньше всех, ведь Фестиваль это и торжественное шествие, и представления, и гимны, и жареные орешки! Пропустить хотя минутку этого великолепия из-за зеленухи было бы очень глупо.

После «Благодарственного поклона» Санура взялась за ковшик — и замерла. От грядки шло тепло. Не как от солнца, мягче; так бывает вечером у тандыра, когда лепёшки давно сняли, а глина ещё помнит огонь.

От её грядки в сторону далёкого Коптоса полетела светящаяся пушинка. Крошечный, но совершенно реальный поток маны.

Система, лежащая в основе мира и соединявшая все, от дворца фараона до последней рыбацкой хижины, — отреагировала.

Пигалица десяти лет, поливая петрушку, создала действующий культ.

Ни один жрец Мина об этом не узнал. Поток был слишком мал, чтобы его заметили — капля в Ниле общих подношений, которые бог плодородия получал от миллионов крестьян каждое утро. Да и сама Санура не вполне понимала, что произошло. Она просто заметила, что поливать стало веселее, что грядка как будто лучше отзывается, и что петрушка — надо же — перестала казаться такой уж противной.

Впрочем, с маслом и лимонным соком она и раньше была неплоха.

Часть вторая. Храмовый огород

Храм Бастет в Бубастисе пах кошками, ладаном и принял Сануру, как большая тёплая кошка принимает в гнездо нового котёнка: без лишних церемоний, но с негласным условием — здесь свои законы, и ты их выучишь.

Девочку отвели в общую спальню, сунули циновку между чужими локтями и ногами и на следующее утро подняли вместе со всеми — ещё темно, камень прохладный с ночи, в умывальне пахнет водой, содой и мятой зубного порошка. Было ясно одно: правила есть, и они не обсуждаются.

Дома правила тоже не то чтобы обсуждались. Но их почти всегда можно было обойти, если конечно дело не касалось поливки.

В храме это было невозможно, потому что здесь почти всё делалось коллективно. Сложно забыть об утренней службе, когда весь класс — четырнадцать девочек примерно одного возраста — поднимается, умывается и шлёпает босиком в молельню, где уже ждёт жрица-наставница с выражением, не допускающим опозданий.

Сложно отлынить от уборки храма, когда все работают рядом, а почтенная Нефертари — старшая жрица, ответственная за послушниц, — обладает абилкой замечать непротёртый угол с расстояния в тридцать локтей. Под её присмотром сложно было сделать что-нибудь не так. Под её присмотром было страшно даже подумать о том, чтобы сделать что-нибудь не так.

Нефертари представляла собой тот тип женщины, который в любую эпоху и в любой стране составляет несущую конструкцию цивилизации. Высокая, плотная, с лицом левантийского идола (по мнению подопечных) и глазами, в которых одновременно читались бесконечное терпение и абсолютная неспособность терпеть бардак. Она управляла полусотней подростков так, как хороший номарх управляет провинцией, — без лишнего шума, без суеты и с результатами, которые говорили сами за себя. Полы в храме блестели. Кошки были сыты. Запасы зерна учтены до последнего дебена. Послушницы накормлены, одеты, напуганы и — самое главное — при деле.

Санура иногда смотрела на прямую спину жрицы и чувствовала просыпавшегося внутри бесенка. Нефертари была настолько безупречной, что вызывала странные желания — как свежевыбеленная стена, на которую хочется оставить отпечаток ладони, просто чтобы нарушить эту невыносимую чистоту. От этой мысли Сануре стало почти весело, но она тут же вспоминала, чем такой эксперимент закончился в родительском доме.

А еще при храме был огород.

Не маленькая грядка, как у родителей Сануры, — настоящее поле, щедро раскинувшийся за храмовой оградой. Он кормил жриц, послушниц, храмовых работников — и обеспечивал кошкам зрелище: около тридцати храмовых кошек считали огород личной территорией для охоты, прогулок, философских размышлений на тёплых грядках и периодических набегов на урожай кошачьей мяты, росшей в дальнем углу.

И разумеется, на огороде было целое поле зелени.

Не грядка. Поле. Ровные ряды салата, петрушки, кинзы, укропа, базилика, мяты, тимьяна, и ещё доброго десятка трав, в которых Санура путалась первый месяц, пока не выучила их по запаху — потому что по виду некоторые были неотличимы, особенно в предрассветных сумерках, когда глаза ещё не вполне договорились с мозгом о совместной работе.

Это был не домашний огород, где два ведра и свободна, на это поле уходила вся жизнь до завтрака. Двадцать ведер, если Ра вчера не слишком усердно исполнял свои обязанности, иначе и тридцать. Воду таскали от дальнего пруда: ближний обслуживал кухню и прачечную, и Нефертари строжайше запретила «путать хозяйственную воду с огородной, у меня тут не бассейн». До пруда вроде бы недалеко, шагов пятьдесят — пока идёшь туда пустая. А обратно ведра внезапно становятся твоим личным учителем смирения и ты начинаешь понимать, почему осликов в Египте уважают. Как посчитала Санура на уроке арифметики, три тысячи шагов. В полудреме и утренней прохладе.

Но вода была только началом.

Поле требовалось пропалывать. Сорные травы — упорные, жизнерадостные и плодовитые — росли с энтузиазмом, который вызывал у Сануры мрачное восхищение. Их не нужно было поливать. Их не нужно было подкармливать. Они просто росли — всюду, вопреки всему, с неистребимой волей к жизни, которой позавидовали бы пустынные шаманы дальнего севера. Каждые три дня огородная бригада выходила на прополку и проводила битву, в которой победитель определялся только до следующего раза.

Ещё землю нужно было подкармливать. В углу огорода высилась куча нильского ила — тёмного, жирного, с характерным запахом, от которого у непривычного человека слезились глаза. Ил носили в тех же вёдрах, раскладывали между рядами и заделывали в почву деревянными мотыжками. Работа была грязная, пахучая и неизбежная: без подкормки зелень мельчала, желтела и приобретала тот укоризненный вид, который Санура хорошо помнила по домашней грядке.

Ну и вишенкой на торте — старые растения требовалось выдёргивать и сеять семена новых. А потом следить, чтобы всё взошло, чтобы всходы не забил сорняк, чтобы молодые ростки получали достаточно воды, но не слишком много — залитый салат гнил и вонял ещё хуже, чем нильский ил. Тут, к счастью, имелся написанный на папирусе план, составленный, судя по почерку, ещё при предыдущей настоятельнице: что и где должно расти, в какой последовательности, когда сеять, когда убирать. План был подробный, толковый и испещрён приписками разных рук — поколения послушниц оставляли на нём свои заметки, так что документ напоминал палимпсест, только вместо философских трактатов — «САЛАТ ТУТ НЕ РАСТЁТ, ДАЖЕ НЕ ПЫТАЙТЕСЬ» и «Кориандр засевать после полнолуния, иначе горчит, проверено» и, совсем свежее, детским почерком: «Кошки опять спали на базилике, две грядки погибли».

Надо ли говорить, что Санура была распределена именно на работу с зеленью?

Нефертари, которая распределяла обязанности с хирургической точностью, наверняка не знала о домашней войне Сануры с петрушкой. Это было просто совпадение. Или — Санура это подозревала — очередное доказательство того, что петрушка действительно ведёт против неё целенаправленную кампанию.

К счастью, в огородной бригаде она была не одна. Зелёное хозяйство обслуживали шесть послушниц разных возрастов, и командовала ими Хенутсен — шестнадцатилетняя жрица из выпускного класса, высокая, спокойная девушка с длинными умелыми руками и тем особым терпением, которое вырабатывается у людей, проведших четыре года в обществе подростков, сорняков и кошек.

Хенутсен распоряжалась толково. Малышки одиннадцати лет — Мерси и Нубит — поливали грядки из ковшиков, потому что для этого не требовалось знаний и особой силы, которой у детей не хватало. Хенут, тринадцатилетняя тихоня с удивительно точными руками, занималась посевом и пересадкой — она чувствовала растения так, словно понимала их язык. Рыжая Кийа, ровесница Сануры, отвечала за прополку — нудную, но несложную работу, к которой она относилась с философским спокойствием, недоступным самой Сануре.

Сануре же доставалось всего понемногу — и подкормка, и полив, и прополка, и то, что Хенутсен дипломатично называла «общее руководство утренней сменой», а на деле означало: разбуди всех, проследи, чтобы дошли до огорода, и не дай Мерси уснуть в борозде, она это умеет.

Воду же от пруда носили все. Иначе за короткое утро не справится.

Будить людей в предрассветный час — занятие неблагодарное. Будить двенадцатилетних девочек, которые вчера полдня провели на жаре и мечтают только об одном — поспать ещё хоть чуть-чуть — занятие, за которое в приличном обществе полагалась бы доплата.

— Мерси. Мерси! Ра ещё не встал, а тебе пора. Вставай.

Мерси, кнопка с круглым лицом и талантом засыпать в любом положении, бормотала что-то невнятное и натягивала на голову тонкое покрывало.

— Мерси, я не шучу. Если Нефертари увидит, что мы опоздали, ей будет грустно. А когда Нефертари грустно, грустно всем.

Это действовало. Имя Нефертари обладало магическими свойствами, сравнимыми с лучшими баффами Тота.

***

Утренняя работа на огороде выглядела примерно одинаково каждый день — и каждый день находила способ отличаться.

— Мерси, ведро переносить надо двумя руками. Двумя. Не одной. Ты не богиня Нейт, тебе не обязательно одной рукой держать лук, а другой — ведро.

— У меня нет лука, — резонно отвечала Мерси, плещась водой на ноги.

— Вот именно. Поэтому обе руки свободны. Для ведра. Которое ты сейчас опрокинешь.

Плеск. Мокрый визг.

— Я же говорила.

Кийа полола молча, сосредоточенно, методично выдёргивая сорняки и складывая их в междурядья. Она вообще всё делала методично. Санура иногда ей завидовала — не таланту, а способности не скучать за монотонной работой. Кийа, казалось, впадала в некий транс, в котором прополка переставала быть прополкой и становилась чем-то вроде медитации. Санура так не умела. У неё руки работали, а голова — думала. О чём угодно, кроме сорняков.

Пробовала для спасения от мыслей напевать про себя гимны о спасении от мышей. Не помогало, голова начинала думать о гимнах, мышах, кошках, сколько нужно кошек на один гимн и прочем таком.

— Кийа, — спросила однажды Санура, присев рядом на корточки, — тебе не скучно?

Девочка подняла на неё спокойные тёмные глаза.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— А о чём ты думаешь, когда полешь?

Кийа задумалась. Это заняло секунд пять — для неё много.

— Ни о чём.

Санура посмотрела на неё с лицом учёного жреца узревшего необъяснимый феномен.

— Как это — ни о чём? Вообще ни о чём? Совсем-совсем?

— Ну... — Кийа пожала плечами и выдернула очередной сорняк с аккуратностью, достойной храмового хирурга. — Я просто полю.

Санура пыталась — честно пыталась — освоить этот навык. Просто полоть и не думать. Выдёргивать зелёное из зелёного и не задаваться вопросом, почему сорняк, которому никто не помогает, растёт вдвое быстрее салата, которому помогают шесть человек. Не получалось. Мозг отказывался молчать. Он производил мысли с энтузиазмом сорняка — обильно и совершенно не к месту.

Иногда правда получалось, но как-то не так как надо. Санура замечала вдруг интересного жука — и вместо прополки начинала за ним следить. Жук был куда интереснее, он зачем-то отчаянно пытался взобраться на комок сухой глины. А когда девочка помогла ему, начинал искать способ спуститься.

— Хенутсен, — спросила как-то Санура у бригадирши, — а почему мы не используем баффы на рост? Ну, узоры Тота? Есть же для урожайности, я читала.

Хенутсен, разгибаясь от грядки с мятой, посмотрела на неё сверху вниз — она была на голову выше — и улыбнулась.

— Потому что графические баффы на ткани стоят денег, Санура. А зелень стоит дёшево. Вышить один платок с узором Тота на урожайность — это заплатить мастерице, купить правильные нити, освятить готовую работу у жреца Птаха. Знаешь, сколько петрушки можно вырастить за эти деньги?

— Сколько?

— Больше, чем храм съест за год.

— Но ведь один раз вышил — и пользуйся?

— Узоры выцветают. Их нужно обновлять каждый сезон. И для огорода нужен не один штандарт. Это... — Хенутсен прикинула что-то в уме, — это примерно как оплатить годовое содержание двух послушниц.

— То есть нас, — сказала Санура.

— То есть вас, — подтвердила Хенутсен. — Поэтому — ручками, девочки. Ручками.

Санура вернулась к прополке. Мозг немедленно начал подсчитывать, при какой площади посевов бафф-платок становится экономически оправданным, и ушёл в эти расчёты так глубоко, что она машинально выдернула три куста кинзы вместо сорняков.

Хенутсен не рассердилась. Просто вздохнула.

— Воткни обратно. Кинза переживёт. Она живучая.

— В отличие от моей репутации, — пробормотала Санура, утыкая пострадавшую зелень обратно в землю.

— Твоя репутация, — заметила Хенутсен с мягкой иронией, которая, вероятно, тоже была результатом четырёх лет в коллективе послушниц, — тоже живучая. Хотя и не всегда в том смысле, в каком тебе хотелось бы.

***

Но хуже всего были подкормки.

Нильский ил — субстанция, безусловно, полезная. Тысячелетиями разливы великой реки несли его на поля, и он делал египетскую землю самой плодородной в известном мире. Учёные жрецы Птаха давно установили, что ил содержит минеральные вещества, необходимые растениям, и Система подтверждала это аккуратными цифрами баффов к урожайности. Всё это было прекрасно, разумно и полезно.

Но пахнул он ужасно.

— Хенутсен, — сказала Санура в день своей первой подкормки, стоя с ведром ила на расстоянии вытянутой руки и стараясь дышать через рот, — объясни мне, пожалуйста, как грязюга, от которой хочется оторвать себе нос, помогает вырастить нечто, что люди добровольно кладут в рот?

— Магия природы, — невозмутимо ответила Хенутсен. — Неси. И не на расстоянии вытянутой руки — прижми к себе, иначе половину расплещешь.

— Прижать? К себе? Это?

— Туника отстирается.

Туника не отстиралась. Вернее — отстиралась, но запах жил ещё два дня и преследовал Сануру с настойчивостью, которая, по её мнению, подтверждала теорию заговора. Даже кошки обходили её стороной, а это, для послушницы в храме кошачьей богини, было профессиональным унижением.

***

Но было на огороде и хорошее. Даже, пожалуй, прекрасное.

Утра.

Египетское утро в час до рассвета — это время, когда мир ещё не определился, каким ему быть. Жара ещё не навалилась. Воздух прохладен — насколько может быть прохладен воздух в Нижнем Египте — и пахнет сырой землёй, ночными цветами и чуть-чуть рекой. Небо на востоке светлеет, переходя от густого тёмно-синего к бледной зелени, потом к розовому, потом к золотому. Звёзды гаснут по одной, как масляные лампы, которые задувает невидимый служитель. И в этой тишине, в этом промежутке между ночью и днём, шесть девочек молча работают на огороде — и это, если честно, красиво.

Даже Санура, не была склонна к созерцательности, иногда замирала с ковшиком в руке и смотрела, как первый луч Ра — ещё не жгучий, лишь слегка теплый — касается мокрых листьев салата, и каждая капля загорается, как крошечный драгоценный камень. Фаянсовый, скорее всего — настоящие Санура видела только на рынке, и то издалека. Но всё равно красиво.

А потом кто-нибудь ронял ведро, или кошка выпрыгивала из базилика, как демон из подземного мира, или Мерси снова засыпала в борозде — и мгновение проходило. Но оно было. И Санура его запоминала.

***

При всём при этом — при утренней красоте, при товариществе, при спокойной уверенности Хенутсен и философском дзене Кийи — при всём при этом огород оставался для Сануры испытанием. Не физическим — к физическому труду она привыкла. Не интеллектуальным — тут и думать-то особо не о чем, полей да прополи. Испытанием экзистенциальным.

Скука.

Честная, беспримесная, неразбавленная скука. Та самая, от которой дома спасал выдуманный ритуал. Но здесь, в храме Бастет, обращаться к богу Мину было... ну, как бы это сказать... неловко. Всё равно что прийти в гости к одному другу и на его глазах начать хвалить другого.

Санура была ребёнком, но чувство такта у неё имелось — пусть избирательное, пусть срабатывающее не всегда, но имелось.

Так что поливала она молча. Пропалывала молча. Таскала ил — молча и стараясь не дышать. И даже съехидничать было некому: других девочек она по этому поводу не трогала, потому что обижать товарищей, даже мимоходом, даже шуткой, — это было не в её правилах. Съязвить над ситуацией — пожалуйста. Съязвить над человеком, который в этой ситуации рядом с тобой потеет, — нет. Этому её научила не храмовая дисциплина и даже не родители. Это она знала сама, откуда-то изнутри.

Вот так бедолага и мучилась — пока не подружилась с богиней.

Часть третья. Вечерние посиделки

Дружба Сануры с Бастет началась... впрочем, это отдельная история, и длинная. Достаточно сказать, что к середине первого года послушничества двенадцатилетняя девочка и богиня кошек каким-то образом перешли от отношений «смертная — объект поклонения» к чему-то совершенно иному. Не панибратство — Санура не была дерзкой. Не фамильярность — Бастет не потерпела бы. Скорее — доверие. Того сорта, что возникает между очень разными существами, которые вдруг обнаруживают, что рядом с другим можно просто быть.

Их вечерние посиделки стали традицией. После заката, когда храм затихал, когда послушницы укладывались спать, а старшие жрицы расходились по кельям, Санура выскальзывала во внутренний двор — маленький, мощённый камнем, с единственным старым сикомором в углу — и садилась на нижнюю ступеньку у входа во внутреннее святилище. Бастет появлялась сама — иногда в облике женщины с хвостом и кошачьими ушками, иногда — просто кошки, большой, золотисто-рыжей, с глазами, желтыми как Солнце. В кошачьем облике она обычно устраивалась рядом на ступеньке, и Санура — с молчаливого разрешения — почёсывала её за ухом. Это, строго говоря, было чудовищным нарушением: смертная чешет за ухом богиню. Но Бастет мурлыкала, а мурлыканье богини — это, пожалуй, самый убедительный аргумент из возможных. По крайнем мере девочке более убедительные не попадались.

В тот вечер Санура пришла позже обычного. Она вся провоняла илом — третья подкормка за неделю, — и даже полчаса купания в пруду и усиленное полоскание туники помогли слабо.

Бастет была в человеческом облике — высокая, гибкая молодая женщина, с кошачьей грацией в каждом движении. Она сидела на ступеньке и смотрела на звёзды с тем безмятежным выражением, которое у кошек означает «мне хорошо, и весь мир может подождать».

— Фу. Ты пахнешь, — сказала богиня вместо приветствия.

— Знаю, — Санура села рядом, подтянув колени к груди. — Это ил. Я мылась, уже два раза. Он не отмывается. Я начинаю думать, что он живой и делает это нарочно.

Бастет чуть повела носом, фыркнула.

— Ил полезен.

— Ил ужасен. — девочка потерла лодыжку. — И от него все чешется. Но сегодня не об иле. Сегодня — хуже.

— Хуже ила? — В голосе Бастет мелькнуло любопытство — настоящее, кошачье, мгновенное.

— Хуже ила, хуже прополки, хуже сорняков, которые растут быстрее, чем я их выдёргиваю. Хуже всего, — Санура набрала воздуха и произнесла это слово с интонацией, с которой произносят имя заклятого врага: — Петрушка.

Бастет моргнула. Медленно, по-кошачьи.

— Петрушка, — повторила она.

— Петрушка, — подтвердила Санура. — Она меня преследует.

Богиня повернувшись уставилась на девочку.

— Санура, — сказала Бастет тоном, который у любого другого существа означал бы «я хочу убедиться, что правильно тебя поняла», — ты жалуешься мне... на петрушку?

— На петрушку! — Санура развернулась к богине всем корпусом, и слова полились потоком — быстро, горячо, с той убеждённостью, которая бывает только у двенадцатилетних, уверенных в фундаментальной несправедливости мироздания. — Она меня преследует с восьми лет! С восьми! Сначала — грядка дома. Каждое утро. Два ведра. Ковшиком. И попробуй забудь — а я забывала, потому что мне было восемь и на улице были котята, а Нефи опять влез на забор, и...

Она осеклась, потому что некоторые последствия забывания лучше было не перечислять, тем более в разговоре с богиней.

— ...ну, в общем, были последствия. Неважно. Важно, что я четыре года — четыре! — поливала эту петрушку дома. А потом пришла сюда, в храм, и что? Поле! Целое поле петрушки! И салата. И кинзы. И всего остального зелёного, что можно полить, прополоть и подкормить этим вонючим илом. Словно она меня нашла. И сказала: «Ага, думала сбежать? Вот уж нет, дорогая. Ты и в храме не спасешься!»

Бастет смотрела на неё не отрываясь. Ушки развернуты на Сануру, хвост чуть подергивается, лицо ничего не выражает. Последнее, впрочем, для кошачьей богини было состоянием по умолчанию.

— Ты... — начала Бастет, и в её голосе что-то дрогнуло, — ты понимаешь, что петрушка — растение?

— Конечно, понимаю. Но за ней кто-то стоит. Не может быть, чтобы это было случайностью. Четыре года дома, потом — бац! — и тут то же самое, только в десять раз больше. Это заговор. Зелёный, листовой, хорошо организованный заговор.

— Заговор петрушки, — повторила Бастет.

— Заговор петрушки.

Уголок рта богини дрогнул. Совсем чуть-чуть, как у кошки, которая увидела что-то забавное, но ещё не решила, стоит ли реагировать.

— И как давно ты ведёшь эту... войну?

Санура задумалась, загибая пальцы.

— С восьми лет. Четыре с половиной года. Если считать перемирие в сезон разлива, когда поливать не надо, — три с половиной года активных боевых действий.

Дрогнувший уголок рта перерос в улыбку. Бастет улыбалась не так и часто — не потому что не умела, а потому что улыбка богини — это событие, и она предпочитала не обесценивать его частым использованием.

— И каков счёт?

— Петрушка ведёт, — мрачно сказала Санура. — С большим отрывом. Но я не сдаюсь!

И тут Бастет рассмеялась.

Смех кошачьей богини — это нечто среднее между человеческим смехом и мурлыканьем. Звук глубокий, мягкий, вибрирующий — и совершенно неожиданный, потому что Бастет, малая богиня с тысячелетней историей, покровительница кошек, домашнего очага и санитарного контроля зернохранилищ, смеялась примерно так же часто, как Нил тёк вверх по течению.

— Как... — Бастет попыталась совладать с собой, — как ты вообще выжила? Четыре года в борьбе с таким страшным врагом? Тебе надо присвоить боевой титул. «Победительница Петрушки». Нет — «Та, Что Не Склонилась Перед Зеленью».

— Ты смеёшься, а мне не смешно! — Санура попыталась сохранить оскорблённый вид, но уголки губ предательски поползли вверх. — Ты не понимаешь. Ты богиня. Тебе не надо поливать петрушку.

— Мне надо следить за кошками, — парировала Бастет, всё ещё улыбаясь. — Ты хоть знаешь, каково это — быть покровительницей существ, которые принципиально не признают авторитетов?

— Знаю, — сказала Санура. — Я же с тобой дружу.

Бастет открыла рот, закрыла. Моргнула. И снова засмеялась — на этот раз коротко, одобрительно, как смеются над шуткой, которая попала точно в цель.

— Ладно, — сказала Санура, когда подруга отсмеялась, и остался только стрекот сверчков и скрип цикад. — Раз уж ты всё равно надо мной смеёшься, я расскажу тебе самое ужасное.

— Есть что-то ужаснее войны с петрушкой?

— Есть, — Санура помедлила, и на её смуглых щеках проступило нечто, подозрительно похожее на румянец. — Я... создала ритуал. Для полива.

Бастет наклонила голову — жест, одинаковый для всех кошек мира, от храмовых до божественных.

— Ритуал для полива петрушки, — произнесла она с расстановкой, пробуя слова на вкус.

— Не только петрушки! — взмахнула руками Санура. — Для всей зелени. Салата тоже. И укропа. Там у каждого своё благословение. Укроп получает короткое, потому что я к нему равнодушна. А кинза — побольше, она мне нравится, особенно с рыбой.

— И кому... — Бастет, кажется, начала догадываться, и её глаза сузились в двух янтарных щёлочках, — кому адресован этот ритуал?

— Мину, — выдохнула Санура. — Богу плодородия. Ну а кому ещё? Он же за всё это отвечает — за урожай, за то, чтобы росло... Мне было девять. Мне казалось, это логично.

— Мину, — повторила Бастет. — Ты создала ритуал в честь Мина. Для полива петрушки.

— Да.

— И он... работал?

— Мне было веселее поливать! Это же главное, да?

Бастет смотрела на неё несколько секунд — долго, пристально, тем взглядом, которым кошки смотрят на вещи, природу которых пытаются определить. Затем к чему-то прислушалась.

— Он генерировал ману, — произнесла богиня.

Санура замерла.

— Что? Как?

Девочка привстав, нервно натянула тунику пониже. Она не знала, что полагается за создание ритуалов для генерации маны, но наверняка ничего хорошего.

— Ману. Магическую энергию. Ты создала не игру, а ритуал — омовение, воззвание, направленное действие. Ну и благодарственное завершение — это же базовая схема. Система такие штуки любит.

Немного, но... — Бастет прищурилась, и в её взгляде смешались изумление и что-то, напоминающее веселое восхищение. — Ты в десять лет, не имея жреческого образования, самостоятельно вывела работающую ритуальную формулу. На основе полива петрушки.

— Я не... — Санура открыла рот, закрыла, снова открыла. — Я просто хотела, чтобы было не скучно!

Бастет встала.

Когда кошачья богиня вставала, это выглядело так, будто не она встает, а весь мир перемещается вокруг, для ее удобства. Она сделала два шага по ступеньке, развернулась — и села обратно. Но уже иначе: не расслабленно, а собрано, как кошка, которая увидела мышь.

Санура наблюдала за ней, как эта самая мышка.

— Значит, так, — сказала Бастет. — Поскольку ты уже и так это делала, и поскольку — Маат свидетельница, я не верю, что произношу это вслух, — поскольку твой самодельный ритуал полива петрушки действительно работает... Я разрешаю тебе продолжать.

— Продолжать?

— Проводить свой ритуал в честь Мина. На моём огороде. В моём храме. Но, — Бастет подняла палец, — тихо. Никаких торжественных воззваний в полный голос. Никаких церемониальных жестов, которые заметят другие послушницы. Просто... делай то, что делаешь. Мысленно. Как молитву.

— Ты серьёзно? — Санура аж привстала и в её тёмных глазах было написано всё сразу — радость, смущение и острое подозрение, что богиня всё-таки над ней подшучивает.

— Я богиня кошек, Санура. Кошки — существа практичные. Если что-то работает — пусть работает. Мне не жалко толики маны для Мина, он хороший бог. Простоватый, но честный. И потом, — она улыбнулась, — это, наверное, единственный в мире ритуал, рождённый из ненависти к петрушке. Он заслуживает сохранения. Для истории.

Санура почувствовала, что лицо горит.

— Мне немножко стыдно, — призналась она — я в твоем доме обращалась к чужому...

— Тебе не должно быть стыдно, — прервала девочку Бастет, и голос её стал серьёзнее. — Ты нашла способ превратить скучное в осмысленное. Взрослые жрецы учатся этому годами, да и то не у всех получается. Ты сделала это сама, в девять лет, с ведром воды и дурацким ковшиком.

— Он не дурацкий, — машинально возразила Санура. — Он удобный. С деревянной ручкой.

— С деревянной ручкой, — согласилась Бастет. — Иди спать. Завтра рано вставать. У тебя, кажется, петрушка.

— Всегда петрушка, — вздохнула Санура, поднимаясь. — Всегда.

Она сделала несколько шагов к двери, ведущей в общую спальню, и обернулась.

— Бастет?

— М?

— Мы не перебудили никого? Ты... довольно громко смеялась.

Богиня посмотрела на неё с тем выражением мягкого превосходства, которое одинаково хорошо удаётся богиням и домашним кошкам.

— Я всё-таки богиня, котёнок. Если я захочу, тут можно бить в барабаны — и никто не проснётся. Иди.

Санура расплылась в улыбке, быстро поклонилась — и исчезла за дверью.

Бастет осталась одна на ступеньках. Некоторое время она сидела неподвижно, глядя на звёзды. Потом тихо, одними губами, произнесла:

— Ритуал полива петрушки. Работающий ритуал полива петрушки.

Покачала головой.

Часть четвёртая. Храм петрушки

На следующее утро Санура поднялась раньше обычного. Тихо выбралась из общей спальни, где четырнадцать послушниц сопели вповалку на циновках. Вышла в предрассветный двор — и направилась к огороду.

И застыла, глядя вокруг.

Утро было как храм. Невероятно высокий потолок неба — тёмный на западе, нежно-зелёный на востоке, с лампой-Венерой, забытой служителем. Прохладный, влажный воздух, с курениями из ночных цветов и немного ила. Торжественная тишина, звенящая, нарушаемая только далёким криком ибиса на болотах. Это было самое величественное и большое святилище в Египте, пусть и всего с одной жрицей.

Девочка поежилась, ветерок забирался под тунику. Земля под ногами была холодная и влажная, при каждом шаге липла к босым ступням.

Санура сходила к дальнему пруду, набрала ведро воды. Подтащила к грядке, плеская на ноги. Сняла с колышка ковшик — знакомый, с отполированной десятками послушниц ручкой. Подошла к зарослям петрушки.

Посмотрела.

Петрушка стояла ровными рядами — тёмная в предрассветном свете, чуть пыльная, поникшая после ночи. Обычная зеленуха. Ни злобы крокодила, ни коварства скорпиона. Нет даже заговора вредных духов. Просто растение, которое хочет пить.

Санура окунула ковшик, подняла его двумя руками — и одними губами, не произнося ни звука, прошептала:

«О Мин, повелитель всего, что торчит из земли, владыка борозды и колоса. Прими воду сию для зелени сей. Да будет она зелена и вкусна. Особенно с маслом».

И полила.

Ковшик качнулся. Рукотворный разлив Нила, но влага впиталась мгновенно — и петрушка, казалось, потянулась, подставляя листья влаге.

Брызги опять попали на ноги, но какая уже разница, мокрее не будут.

Система — невидимая, вездесущая — отозвалась. Пушинка маны, легкая как паутинка, потянулась от грядки куда-то на юг — к далёкому Коптосу, к далёкому храму далёкого бога, который наверняка сейчас спал, потому что даже боги плодородия спят, когда ещё не взошло солнце.

Санура улыбнулась и перешла к салату.

Набралась торжественности, как папа при молении Бестет:

«Да будут листья твои хрустящими, как новый папирус».

К кинзе.

«Да не завянешь ты прежде вечера, ибо вечером тебя ждёт рыба».

Сходила за следующим ведром воды, вернулась к укропу.

«Расти».

— Эй, — раздался сонный голос за спиной. — Ты чего так рано?

Мерси стояла на краю огорода, протирая глаза кулаками. За ней маячила заспанная Нубит.

— Не спалось, — сказала Санура. — Берите вёдра, пока Хенутсен не пришла. Мерси, двумя руками. Двумя. Ты не богиня Нейт.

— У меня нет лука, — привычно отозвалась Мерси.

— Вот именно.

Утро потекло как обычно. Вёдра, ковшики, вода, земля. Мерси плескала. Нубит пыхтела. Кийа пришла позже и молча занялась прополкой, уйдя в свой непостижимый транс. Хенутсен появилась последней, окинула огород опытным взглядом и кивнула — порядок.

Никто ничего не заметил. Ни мысленных слов, ни едва уловимой паутинки маны, ни того, что петрушка на грядке Сануры в это утро выглядела чуть зеленее, чем обычно.

Только одна из храмовых кошек — рыжая, толстая, с порванным ухом — подошла к грядке, принюхалась, посмотрела на Сануру долгим немигающим взглядом и ушла. С достоинством.

Санура решила считать это одобрением.

Часть пятая. Пир малых богов

Пиры малых богов проходили восемнадцать раз в год — в празднование каждого из них, кроме Тота.

Это были не те грандиозные празднества, что устраивал Пепе для полного пантеона, — не торжества с тысячей гостей, имперским церемониалом и бюджетом, от которого у казначейства случалась мигрень. Нет, пиры малых богов были делом камерным, почти семейным. Десять-пятнадцать божеств — тех, кого Система классифицировала как «малых», хотя некоторые из них обладали возрастом и могуществом, перед которым многие «великие» боги других пантеонов смотрелись бы бледно. Просто в Египте Пепе иерархия была строгой, а «малый» — не обидный термин, а административная категория.

Собирались в зале Коптоса — праздник урожая был днем Мин. Зал был простой — каменный, добротный, без архитектурных излишеств, украшенный снопами пшеницы и глиняными чашами с фруктами. Как и всё, что делал Мин, — практично и без претензий.

Бастет прибыла с характерной грацией, которая заставляла даже каменные колонны выглядеть рядом с ней неуклюжими. Она заняла своё место — невысокое ложе с подушками, потому что кошачья богиня предпочитала полулежать, — и некоторое время молча наблюдала за залом.

Мин сидел во главе стола — крупный, широкоплечий бог с обветренным лицом земледельца и руками, которые выглядели так, словно привыкли к плугу, а не к скипетру. На нём был простой белый шендит — парадная набедренная повязка — и характерный головной убор с двумя высокими перьями, выглядевший несколько комично на фоне его деревенской основательности. Но Мин носил его с такой невозмутимой серьёзностью, что смеяться не хотелось.

Пир шёл своим чередом. Разговоры, подношения, обмен новостями — кто сколько маны собрал за квартал, у кого какие храмы отремонтированы, кто подал прошение Пепе на расширение штата и что из этого вышло (ничего, как правило, — Пепе расширял штаты примерно с тем же энтузиазмом, с каким расширял бюджеты, то есть крайне неохотно). Ренинутет, богиня урожая, обсуждала с Хапи, богом разлива, прогноз водности Нила на будущий год. Хека, бог магии, меланхолично жевал виноград в углу. Обычный вечер.

Бастет дождалась подходящего момента. Она умела ждать, как умеют это только кошки сидя у норки. А за тысячелетия божественного существования это умение достигло совершенства. Момент наступил, когда Мин, благодушный после третьей чаши ячменного пива, откинулся на спинку кресла и принялся рассказывать Рененутет о новом сорте пшеницы, выведенном его жрецами в Коптосе.

— Мин, — позвала Бастет.

Бог плодородия повернулся к ней — спокойно, с основательной неторопливостью, которая была свойственна ему во всём. Мин никогда не торопился. Поля не терпят спешки, и их покровитель тоже, это у них была принципиальная позиция.

— О, Бастет, — он кивнул приветственно. — Рад видеть. Как святилища? Кошки здоровы?

— Кошки прекрасны, спасибо. Храм тоже. Я, собственно, о храме и хотела поговорить. Вернее — об одной его обитательнице.

— Послушай, если это опять о зерне для кошачьего корма, то я уже говорил Пепе...

— Не о зерне, — Бастет улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего Рененутет навострила уши, а Хека перестал жевать виноград. Когда Бастет улыбалась так, это означало, что у неё есть история. А истории кошачьей богини, как правило стоили того, чтобы их послушать. — О кое-чём поинтереснее, при всем к зерну уважении. Скажи, Мин, ты не замечал последнее время ничего необычного? В потоках маны из моего города?

Мин нахмурился. Для бога, большую часть существования проводящего в наблюдении за посевами и сборе молитв от миллионов крестьян, «необычное в потоках маны» означало обычно одно из трех: либо засуха (плохо), либо ошибка в ритуальном расписании (тоже плохо), либо прилет саранчи (совсем плохо). Все это было чревато выговором от Пепе, что было настолько плохо, насколько вообще возможно.

— Кажется нет... — он потёр подбородок. — Всё стабильно. Никаких аномалий. Хотя...

Его глаза чуть сузились, и лицо бога внезапно стало куда умнее. Вообще не стоит недооценивать ни ум феллахов, ни ум их покровителя, может он не такой и быстрый, зато основательный.

— Был тут один странный поток. Слабенький такой. Решил, что артефакт фонит или храмовая вышивка слегка «протекает» — бывает, когда ткань растрепалась. Не придал значения.

— Это не артефакт, — сказала Бастет довольно. — И не вышивка.

— А что тогда?

— У меня в храме есть послушница, — начала Бастет, и голос её приобрёл тот мурлыкающий оттенок, который появлялся, когда ей было по-настоящему весело. — Двенадцать лет. Зовут Санура. Она работает на храмовом огороде. Поливает петрушку.

— Ну? — Мин терпеливо ждал продолжения. Он привык к тому, что разговоры с другими богами иногда начинались издалека.

— Она ненавидит петрушку, — сообщила Бастет.

— Бывает.

— Нет, ты не понял. Она ненавидит петрушку лично. Считает, что петрушка ведёт против неё заговор. Зелёный, листовой, хорошо организованный заговор — это цитата.

Мин моргнул.

— Она, — продолжала Бастет с наслаждением, — воюет с петрушкой с восьми лет. Четыре года непрерывных боевых действий. По её подсчётам, петрушка ведёт с большим отрывом.

— Бастет, — осторожно сказал Мин. — Это... интересно, но при чём тут мана?

— При том, что когда ей было девять, — Бастет сделала паузу, — она изобрела ритуал. Чтобы было не так скучно поливать. Полный, структурированный, с омовением, воззванием, направленным действием и благодарственным завершением. Адресованный тебе. С индивидуальными благословениями для каждого вида зелени. Петрушка получает «да будешь ты зелена и курчава». Укроп — просто «расти», потому что он ей безразличен. И знаешь что? Он работает. Система его распознала. Девятилетний ребёнок без жреческого образования, с ведром воды и ковшиком, самостоятельно вывел рабочую ритуальную формулу в честь бога плодородия. На основе полива петрушки.

В зале стало тихо.

Мин смотрел на Бастет. Бастет смотрела на Мина. Рененутет смотрела на обоих. Хека забыл про виноград.

— Она... — Мин с видимым усилием переварил услышанное. — Девочка двенадцати лет создала мой культ? В храме Бастет?

— Ну, «культ» — это, пожалуй, громко сказано. Одна послушница, одна грядка, один ковшик. Но ритуал рабочий, мана идёт, и, если я правильно понимаю, — Бастет посмотрела на бога плодородия с тем невинным выражением, которое у кошек обычно предшествует чему-нибудь неожиданному, — это первый в истории Египта ритуал, порождённый ненавистью к петрушке.

Мин откинулся в кресле. На его широком, честном лице отразилась сложная работа мысли — как на поле после пахоты видны борозды, так на лице Мина читалось столкновение нескольких чувств одновременно.

Первым было изумление. Это понятно.

Вторым — чисто профессиональный интерес. Работающий ритуал — это всегда интересно, даже если он придуман ребёнком и проводится над петрушкой.

Третьим — и это было неожиданно — тёплое, простое, совершенно человеческое чувство. Мин был крестьянским богом. Его молились миллионы — но молились по привычке, по традиции, потому что так положено, потому что урожай нужен, а без молитвы Мину — кто знает? Искренних среди них было немало, но искренность их была практической: помоги, дай, защити от саранчи.

А тут — девочка. Которая даже не просила ничего. Которая просто хотела, чтобы было не скучно поливать. И выбрала его. Его, Мина, а не кого-нибудь поинтереснее. Потому что он — бог того, что растёт из земли, а она поливала землю, и ей показалось логичным.

Он осознал, что ему приятно.

— И ты ей разрешила? — спросил он наконец. — Проводить мой ритуал в твоём храме?

— Разрешила, — кивнула Бастет. — Мне не жалко. Мана — капля, а девочка... — она помедлила, подбирая слова. — Девочка стоит внимания.

— Санура, говоришь?

— Санура. «Котёнок» по-нашему.

Мин кивнул, медленно, обстоятельно. Потом потянулся к чаше с пивом, отхлебнул, поставил обратно и произнёс — всё так же неторопливо, основательно, как человек, принимающий решение о том, когда начинать сев:

— Ты ей передай... — Он остановился, нахмурился, подбирая слова — это было для него труднее, чем для других богов, он привык к действиям, а не к речам. — Ты ей передай, что петрушка зла на неё не держит. И что укроп тоже не обидится на короткое благословение. Я проверю — там не обидчивый сорт.

Бастет посмотрела на него — внимательно, без улыбки, глубоким кошачьим взглядом, который видел больше, чем показывал.

— Передам, — сказала она. — Непременно.

Рененутет, так и не произнёсшая ни слова за всё время разговора, тихо улыбнулась и отвернулась к своей чаше. Хека, бог магии, меланхолично уставился в потолок, катая в руках виноградинку. По его непроницаемому лицу невозможно было определить, думает ли он о чём-то важном или просто переел винограда.

Пир продолжился. Но дальше ничего особо интересного для нас на пиру не происходило. Боги сплетничали, смотрели танцовщиц, а потом пришел Тот, разбил большой кувшин и все разошлись. Тот остался до утренней стражи.

А в далёком Бубастисе двенадцатилетняя девочка спала в общей спальне, на циновке между Мерси и Кийей, подложив под щёку ладонь. Ей снился сон — не вещий или там пророческий, просто хороший. Ей снилось, что она поливает огромное-огромное поле, и всё, что она поливает, расцветает. Даже петрушка.

Еще по полю бегали кошки.