basketpolka

Если говорить в общем, мужчины заводят друзей совсем не так, как женщины, хотя главные составляющие — понимание, доверие и уважение — остаются теми же. Большинство знакомых мне мужчин не говорят о своих чувствах и обычно даже не обсуждают саму дружбу. Они просто позволяют ей развиваться своим чередом. Единственное, о чём мы с Редом когда-либо говорили в связи с нашими личными принципами, — это отношение к работе, да и то в контексте того, как помочь «Селтикс» выигрывать матчи.

Я довольно быстро увидел, как много Ред работает, тренируя нас, и насколько гибким ему приходится быть — и в своих решениях, и в психологическом плане, — чтобы мы не сбивались с курса. Он был необычайно проницательным психологом и мотиватором и время от времени применял свои приёмы ко мне. Я всегда видел, к чему он ведёт, и давал ему это понять. Но я знал, что он всегда действует в интересах команды, поэтому принимал это. А иногда его приёмы срабатывали даже на мне. Например, во втором сезоне я начал играть как дикий зверь, и мы одного за другим сметали всех соперников. К перерыву на Матч всех звёзд мы опережали ближайшего преследователя на двенадцать побед, и догнать нас уже не было практически никаких шансов. Возможно, это как-то засело у меня в голове, потому что вскоре после Матча всех звёзд Ред вызвал меня к себе в кабинет. Я ещё не знал, что сейчас впервые услышу от Реда Ауэрбаха мотивационную речь. Он закурил сигару и сказал:

— Я так зол, что готов перекусить десятипенсовый гвоздь.

— Ред, на что ты злишься?

— Мы уже обеспечили себе первое место в дивизионе, и оба это знаем.

Я-то считал, что это хорошо.

— И поэтому ты злишься?

— Ты играешь вполсилы! У нас огромный отрыв, поэтому я понимаю, почему ты сбавил обороты. Но ты просто решил немного поберечь силы перед плей-офф. Даже ты не настолько хорош. В этой лиге нельзя по своему желанию включаться и выключаться. Здесь нужно всё время играть на полную, Расс. Господи, ты так запугал этих парней, что они не могут против тебя играть. Но если ты дашь им послабление и они начнут верить, что способны играть против тебя, тогда они действительно смогут против тебя играть.

Он затянулся сигарой.

— Знаешь, по итогам сезона ты должен стать MVP лиги. Но если ты сбавишь обороты и кто-нибудь другой окажется с тобой на одном уровне, награду получит он. Поэтому ты должен вообще снять этот вопрос. Не оставить никаких сомнений.

Это было мастерски разыграно. Наполовину выговор, наполовину лестная мотивационная речь — и всё это мягким, спокойным тоном. Он знал, что я очень гордый человек. Он задевал мою гордость, чтобы заставить меня играть ещё жёстче, ещё злее. С тем же успехом он мог бы сказать: «Вспомни Кенни Сирса!» Но кое-что он оставил невысказанным. Он тонко намекал на то, что NBA более чем на девяносто процентов состояла из белых игроков и что, как мы оба знали, это влияло на выбор MVP. В тот вечер я вышел на площадку и установил рекорд лиги, сделав тридцать девять подборов за матч.

Вот таким Ред был со мной, когда проявлял себя как психолог во всей красе. Он давал мне ровно столько пищи для размышлений, сколько требовалось, и одновременно мотивировал меня. Всё, что он делал, было просчитано. Вместо того чтобы настаивать: «Вот как я хочу, чтобы ты играл», — он говорил: «Это будет хорошо для тебя», а следовательно: «Это будет хорошо для команды». У нас было много таких коротких разговоров, в которых он точно нажимал на нужные кнопки, чтобы помочь мне. И речь всегда шла о том, что происходило сейчас. Он никогда не говорил: «В прошлом году ты делал вот так». Никогда не сравнивал. О следующем сезоне мы тоже не говорили. Мы говорили только об этом сезоне — о том, что происходит прямо сейчас. Даже после того, как в 1957 году мы выиграли свой первый чемпионат NBA, всё, что Ред говорил об этом, сводилось к одной фразе: «Это как вчерашняя газета. Теперь она годится только на то, чтобы застелить дно птичьей клетки».

Поразительно было то, насколько искусно Ред вёл эту постоянную игру с мотивацией и насколько намеренно избегал переходить на личности, чтобы ты думал о команде, а не о себе. За это я восхищался им всю жизнь. Это стало и частью нашей дружбы. Как тренер он всегда думал о том, что лучше для тебя, а не для него, и точно таким же был как друг. Много ли таких друзей встречается человеку за всю жизнь?

Весь сезон Ред продолжал вот так воздействовать на меня: время от времени подстёгивал, стараясь поддерживать во мне ту же неистовую жажду победы, которая была у него самого. Как всегда, настоящая цель его слов подразумевалась, а не высказывалась прямо. Однажды он как бы между прочим заметил, что в последнее время один из соперников здорово играет против меня. Я почти пропустил это мимо ушей, но слова засели в голове, пока я не подумал: «Постой, а когда это он вообще хорошо играл против меня?» И всё! Я уже не мог дождаться нашей следующей встречи. «Но если ты дашь им послабление и они начнут верить, что способны играть против тебя, тогда они действительно смогут против тебя играть».

В одном из матчей в середине 1960-х Билл Бредли, талантливый лёгкий форвард «Нью-Йорк Никс», проводил особенно удачный матч против моего партнёра Сэтча Сандерса. Сэтч был очень хорошим игроком, но в тот вечер Бредли раз за разом находил способ уйти от него и получал возможность бросать без сопротивления. Я был на площадке и пытался помогать партнёрам. Но, как и Ред со скамейки, физически помочь Сэтчу я не мог, поэтому решил прибегнуть к собственной психологии. Я всегда стремился сыграть то, что называл Идеальным матчем. Моё представление об Идеальном матче включало множество критериев: процент попаданий с игры, процент штрафных, общее количество подборов, блок-шотов, передач, заслонов — и разговоры. Почему разговоры? Потому что слова обладают силой.

Я отвёл Сэтча в сторону и сказал:

— Знаешь, Сэтч, на форме есть большой номер и маленький. Большой — на спине. Маленький — на груди. Я знаю, что маленького ты сегодня ещё не видел, но поверь мне, он там есть.

Перевод: «Ты всё время видишь спину Бредли, потому что он проходит мимо тебя. Встречай его спереди, чтобы он не мог пройти».

Не помогло. В последней четверти один из игроков «Никс» встал на линию штрафных. Я стоял с одной стороны трёхсекундной зоны, а Сэтч — с другой, рядом со своим приятелем, мистером Бредли. Я посмотрел на этих двоих и подумал: «Что-то здесь не так». К тому времени я был капитаном команды, поэтому, когда игрок приготовился исполнять штрафной, я сказал судье:

— Подожди.

Судья забрал мяч, а я медленно пересёк зону, подошёл к Сэтчу и пристально посмотрел ему в глаза. Затем заговорил достаточно громко, чтобы меня слышали и он, и Бредли:

— Сэтч, ты можешь удержать этого ублюдка?

Я редко употреблял это слово. Не говоря прямо, я внушал Сэтчу: «Парень, которого ты держишь, — не просто очередной баскетболист. Он ублюдок. Он тебя ни во что не ставит! Он считает, что ты не способен его удержать!»

Сэтч буркнул:

— Да, могу.

— Тогда, чёрт возьми, сделай это!

Я развернулся и вернулся на свою сторону зоны. Весь этот спектакль предназначался Биллу Бредли — к Сэтчу он вообще не имел отношения. На самом деле после этого Сэтч не стал играть как-то иначе. А вот Бредли стал: последнюю четверть он провёл отвратительно, и во многом именно поэтому мы выиграли матч. Много лет спустя, когда Билл Бредли баллотировался в президенты, я ездил с ним по стране. Однажды вечером в Айове он напомнил мне об этом эпизоде — тот до сих пор не давал ему покоя.

— Расс, что это вообще было?

Я объяснил, что всё было задумано для того, чтобы залезть ему в голову.

— Получилось, — сказал он. — Ты сбил мне концентрацию, и до конца матча я уже ничего не мог сделать как следует.

— С любезного разрешения Уильяма Ф. Расселла, доктора психологической войны!

Мы оба от души посмеялись.

То, что Ред делал со скамейки, — а это был один из недооценённых секретов его тренерского успеха, — во многом объясняло, почему мы так сильно его уважали и доверяли ему: он постоянно работал над тем, чтобы помочь нам. В его усилиях ради нас проявлялся не только гений, но и его человеческая порядочность. Это было как отцовское наставление отдавать работы на три доллара, если тебе платят два, — только Ред отдавал нам на десять! И мы понимали, что делал он это не ради себя — всё было ради команды. В его бескорыстной преданности и верности чувствовалась почти нежная привязанность, которую мужчины нечасто проявляют в отношениях друг с другом. Во всяком случае, не в наше время. Мы это чувствовали, хотя никогда об этом не говорили. Мы просто так жили. Мужчины тогда именно так и поступали.

Ред был на бровке активнее любого тренера, которого я когда-либо видел. На самом деле именно его крики и эмоциональные вспышки чаще всего вспоминают, когда говорят о Реде Ауэрбахе. Он никогда не мог просто сидеть у площадки и смотреть, как мы работаем. Он постоянно просчитывал, чем может помочь. Он понимал, что выйти на площадку вместе с нами не может, поэтому почти всё время был на ногах, ходил взад-вперёд со свёрнутой программкой в руке и колотил ею по ладони, будто это была команда соперника. Он был постоянно занят: орал на судей «Чёрт возьми!», «Ерунда!» и всё остальное, что только мог придумать, имея в виду одно: «Вы, мерзавцы, засуживаете мою команду!»

Все сорок восемь минут Ред ходил вдоль бровки туда-сюда, цеплялся к судьям, ругал соперников, возмущался у секретарского столика, спорил с хронометристом. Он был вовлечён в игру не меньше нас и пытался использовать любое, даже самое маленькое преимущество. Например, если у нас не шла игра, он искал способы изменить её темп. Его любимым последним средством было намеренно добиться удаления. В этом он был абсолютным мастером — вплоть до своего последнего сезона тренером, когда его удалили с шестнадцати матчей, включая Матч всех звёзд. Это не только сбивало соперника с ритма, но и давало нам возможность перегруппироваться и снова сосредоточиться.

Особенно в свой первый сезон я помню, что всякий раз, когда смотрел в его сторону, видел не просто Реда Ауэрбаха, который поднимал страшный шум. Я видел общность. Для меня всей своей страстью, преданностью и стремлением он представлял не своё племя и не моё племя, а наше племя: Celtics.

Я всегда говорил, что в основе тренерского метода Реда лежала математика: делай всё, что можешь, чтобы изменить шансы в свою пользу. И ради этого он был готов практически на всё. Не думаю, что судьи это знали, но Ред изучал и их. Это было особенно интересно, потому что принципиально он отказывался изучать даже соперников. Однажды я спросил его: «Почему ты не изучаешь соперников?» Его логика — которая мне очень нравилась — была такой: «Да к чёрту их! Мне всё равно, что делают они. Пусть они переживают из-за того, что делаем мы!» Таков был его упрямый взгляд на жизнь: реши, что ты хочешь делать и как хочешь жить, а потом делай это по-своему. Это была ещё одна причина, почему мы стали друзьями: к моменту нашей встречи я уже жил именно так.

Ред приходил на арену заранее, чтобы узнать, кто будет судить матч. Потом в раздевалке он говорил нам: «Сегодня у нас Лу и Стэн. Лу — мягкотелый. Часто свистит пробежки. Стэн — придурок. На удары локтями он внимания не обращает. Но фол даст, если ты просто пёрнешь». Ред включал особенности каждого судьи в свои игровые уравнения, потому что считал, что это может дать нам преимущество. Во время матчей он постоянно пытался это преимущество увеличить, давая судьям понять, что следит за каждым их движением — от того, как они бегают и наблюдают за игрой, до того, насколько быстро или медленно свистят. Он знал их привычки и причуды и поэтому мог предугадать их действия почти в любой ситуации ещё до того, как они что-то делали. Для него это был ещё один способ активно помогать команде. Как в тот раз, когда он возмущался, что мне свистнули голтендинг: если каждый раз, когда против нас принимают спорное решение, я буду поднимать страшный шум, в следующий раз они, возможно, дважды подумают и изменят решение.

Он не просто поддевал судей. Он пытался давить на них психологически. Много лет у Реда были постоянные проблемы с судьёй по имени Сид Борджиа, который часто принимал против нас ужасные решения. Когда Сид судил наш матч, наблюдать за его перепалками с Редом было почти так же интересно, как выигрывать саму игру. Ред всегда курил эти отвратительно пахнущие сигары — тогда в помещениях ещё курили. И вот однажды, когда Сид принял очередное плохое решение против нас, Ред набил рот разжёванной сигарой, подошёл к Сиду вплотную и начал спорить: «Ах ты мерзавец!» и «Господи!» — а в итоге лицо Сида оказалось в кусочках разжёванного табака. Не знаю, сделал ли Ред это специально. Но после этого стоило Сиду увидеть, что Ред идёт к нему спорить из-за свистка, как он сразу отходил подальше на площадку, вне досягаемости Реда. А потом они обменивались самыми отвратительными ругательствами, какие я только слышал. Не знаю, заставляло ли это Сида дважды думать, прежде чем свистеть против нас. Но я точно знаю, что он терпеть не мог судить матчи Celtics, пока Ред был нашим тренером.

Ред любил говорить: «Мне плевать, сработает это или нет. Главное — отвлечь их от их привычек». Помимо тяжёлой артиллерии в адрес судей, Ред использовал и стрелковое оружие. В том числе специально выкрикивал вещи так громко, чтобы их слышал конкретный соперник: «Дайте Расселлу мяч! Этот тип его не удержит!» «Давайте выведем Сэма на бросок! Его вообще никто не держит!» «Не переживайте из-за этого парня. Он и быку в задницу с банджо не попадёт!» Иногда это было  по-мальчишески смешно, как во дворе, где говоришь что угодно, лишь бы залезть сопернику под кожу. Значение имело не то, что именно ты сказал, а крошечный шанс, что это хотя бы на мгновение отвлечёт его от игры.

Суть заключалась в том, что для Реда почти не существовало слишком незначительных вещей, если они могли дать хоть какое-то преимущество. Фред Шаус, тренировавший Los Angeles Lakers с 1960 по 1967 год, терпеть не мог Ауэрбаха. Ред настолько действовал ему на нервы, что в концовках матчей, когда мы вели в счёте и Lakers собирались в кругу обсуждать тактику, Шаус украдкой поглядывал на Реда, не закуривает ли тот свою знаменитую «победную» сигару. Шауса это оскорбляло, потому что, когда Ред закуривал, выглядело так, будто он уже считает матч законченным. Шаус считал это высокомерием. Однажды он сказал Реду: «Хочется подойти к тебе и заставить подавиться этой сигарой!» Для Реда этого было более чем достаточно, чтобы продолжать ещё сильнее. Он решил: если Шаус столько думает о нём и его сигаре, значит, в этот момент он не занят своей командой. Поэтому в концовках матчей против Шауса Ред продолжал делать вид, будто собирается закурить, просто чтобы отвлекать его от тренерской работы и раздражать на будущее.

Я тоже начал перенимать такие вещи, потому что хотел побеждать не меньше Реда. Однажды вечером я потянул заднюю поверхность бедра, а тренер не успел наложить повязку, поэтому на разминку я вышел без неё. Когда объявляли составы, я вышел на площадку очень медленно, вместо того чтобы, как обычно, выбежать, потому что не хотел снова потянуть мышцу. Я заметил, что игроки соперника выглядели раздражёнными, словно думали: «Кем он себя считает? Почему не выбегает, как все остальные?» Когда я понял, насколько сильно это их задевает, я больше никогда не выбегал во время представления составов.

Я добавил и другие штрихи: медленно выходил на площадку, хмурился и складывал руки на груди, словно говоря: «Я здесь». Конечно, отчасти это был театр — как у Реда с его сигарой. Вскоре мы с Редом уже делали подобные вещи вместе, как пара рестлеров в командном бою. После матчей мы иногда это обсуждали, и такие разговоры порой многое проясняли. Когда я сказал Реду: «Знаешь, вся эта моя медленная прогулка во время представления — полная ерунда. В первый раз я ведь вовсе не пытался кого-то разозлить», — он ответил: «Да, понимаю. Когда я впервые закурил сигару, я просто закурил сигару, чёрт возьми! А когда увидел, как сильно их это раздражает, сделал её частью своего образа».

Я очень рано понял, насколько мне повезло наблюдать за его работой изнутри, понимать и ценить то, что он пытался делать. И я знал, что он точно так же наблюдает за моей работой и ценит то, что пытаюсь делать я. Есть известная строчка из мюзикла про «общество взаимного восхищения». Вот такое общество было у нас с Редом. Когда он начал рассказывать мне о своих любимых стратегиях и целях, наша дружба начала расцветать.

Одной из любимых целей Реда был человек, которого невозможно было не заметить: Уилт Чемберлен. Уилт был великим игроком и соперником, а со временем мы стали очень близкими друзьями. Но, как и мы с Редом, он очень дорожил своей гордостью и ни от кого ничего не терпел. Добавьте к этому бруклинскую жёсткость Реда — и получался настоящий психологический динамит. В одном матче Ред начал цепляться к Уилту, который жёстко играл против меня. Он подкалывал его, кричал на него, ругал на все лады — делал всё, чтобы вывести из равновесия или сбить с игры.

Для меня это выглядело как попытка попасть слону камешком в задницу. Но каким-то образом Ред всё-таки добился своего. Внезапно Уилт уже нависал над ним у бровки всего в паре футов. Уилт был, без всякого сомнения, самым сильным человеком в NBA — даже мне не хотелось с ним связываться. Но когда стало похоже, что он может ударить Реда, я поспешил туда и встал рядом со своим тренером. А Ред продолжал бросать свои камешки.

Я сказал:

— Ред.

Никакой реакции.

— Ред! Ты слишком близко.

Он ответил:

— Оставь меня в покое. Я не боюсь этого здоровенного сукина сына. Я ему задницу надеру!

Ред как-то говорил мне: «Бруклин сделал меня таким жёстким, что мне никто никогда не набивал морду». Я ему верил, потому что он был готов ввязаться в драку по малейшему поводу — а уж поводы он умел находить, причём ещё какие. К тому же я никогда не видел, чтобы он блефовал или отступал перед конфликтом. Он и правда был крепким парнем. Например, в мой первый сезон произошёл случай в Сент-Луисе, когда мы играли в финале NBA. Билл Шерман был чрезвычайно точен во всём, поэтому перед матчем он измерил высоту колец и сказал Реду: «Это кольцо висит не на десяти футах». Тогда Ред заставил работников всё измерить. Пока они это делали, Бен Кернер, владелец St. Louis, которого Ред всегда недолюбливал, выскочил на площадку и стал кричать на Реда за то, что тот якобы выставляет его мошенником. Ред размахнулся и выбил Кернеру два передних зуба прямо на середину площадки — и при этом не сказал ни слова. Я вспомнил этот случай, когда Уилт всё сильнее злился на Реда.

Я попробовал ещё раз:

— Ред! Чёрт возьми!

— Ты стоишь слишком близко! Отсюда он тебя одним движением снесёт. — Ред не заметил, что, пока был занят тем, чтобы залезть Уилту под кожу, сам чуть не оказался под его кулаком. — Отойди на пару шагов, а потом продолжай.

Он медленно отступил, и я подумал, что на этом всё закончится. Но затем снова обрушил на Уилта поток оскорблений. Судья подошёл и сказал:

— Всё, хватит. Давайте, ребята, заканчивайте. Нам ещё матч доигрывать.

Это разрядило обстановку, и мы все развернулись и вернулись к игре. Когда я поспешил к Реду, это был первый раз, когда я понял, что не позволю, чтобы с ним что-то случилось. Я защищал уже не просто тренера — я защищал его лично. Тогда до меня дошло, что дружба уже стала частью наших отношений: я следил за тем, чтобы мой друг не оказался в опасности. Оглядываясь назад, я понимаю, что моё «Отойди на пару шагов» было похоже на его «Не упади», которое он сказал мне в последний раз, когда я видел его живым.

После этого я всегда следил за тем, чтобы его защитить. Такие ситуации возникали нередко, и я никогда не скрывал своего отношения. Особенно запомнились два случая. Первый произошёл в матче против Knicks. Ред стоял у судейского столика и по своему обыкновению чем-то возмущался. Когда он начинал всё это, я обычно садился на скамейку и ждал, пока у него закончится пар и мы сможем снова выйти на площадку и выиграть матч. Но тут Гарри Галлатин, бывший игрок, тогда тренировавший Knicks, подошёл к Реду и рявкнул: «Ред! Давай уже закончим этот чёртов матч! Иди и сядь на свою задницу!» Я тут же оказался рядом и крикнул Гарри:

— Ты с кем, чёрт возьми, разговариваешь? С Редом? С этим маленьким парнем? Я твоего размера — вот со мной так разговаривай, чёрт возьми! Ты же всю жизнь был трусом!

Гарри просто развернулся и ушёл обратно к своей скамейке — как и следовало.

Второй случай произошёл во время драки в Convention Hall в Филадельфии. Пока обе команды дрались, болельщики полезли с трибун, и один из них подкрался к Реду сзади и сильно толкнул его в спину. Я подскочил к этому парню сзади, схватил его за шею и голову и оттащил в сторону — так, что ноги у него оторвались от пола, — пытаясь прекратить драку. Чет Уокер, звезда Philadelphia, увидел это и закричал: «Эй! Расселл его убивает!» Когда всё успокоилось и я поставил парня на землю, ко мне подошёл разгорячённый Ред и сказал: «Спасибо, Расс, чёрт возьми! Этот сукин сын — мы не можем позволить ему творить такое безнаказанно!» Вид у него был такой, будто он хотел продолжения.

А вот ещё одна небольшая тонкость в том, как мы обращались с этой стороной нашей дружбы по мере её развития. После случая с Уилтом Ред подошёл ко мне и сказал: «Спасибо, что присмотрел за мной, Расс». Я не хотел, чтобы он чувствовал себя обязанным мне. Так же, как он сам не хотел, чтобы я чувствовал себя обязанным ему, когда вступился за меня в том эпизоде с помехой мячу. Поэтому я сказал: «Ерунда, Ред. Я не тебя защищал. Я просто не хотел, чтобы его арестовали за непредумышленное убийство!»

Это было частью нашего негласного кодекса: теперь мы работали вместе не просто как коллеги, а как мужчины. Именно так поступают друзья — всегда прикрывают друг друга. И не нужно придавать этому больше значения: так и должно быть. Но после того случая с Уилтом я всегда чувствовал, что Ред в глубине души знал: если Билл Расселл находится в здании, он никому не позволит причинить ему вред.

Любишь читать про баскетбол? Подписывайся! t.me/basketpolka https://www.sports.ru/tribuna/blogs/basketpolka/

Любишь читать про баскетбол? Подписывайтесь! t.me/basketpolka https://www.sports.ru/tribuna/blogs/basketpolka/

Первые расовые инциденты на Юге помогли и мне, и Реду окончательно понять некоторые важные вещи о характере друг друга. Мы поняли, что разногласия не мешают взаимному уважению, а, наоборот, помогают лучше понимать друг друга.

Хотя я уже начинал принимать Реда и доверять ему как тренеру и как человеку, я всё ещё вживался в команду и пытался понять, что собой представляют остальные. Поэтому на том этапе я думал не о том: «Как нам с Редом стать друзьями?» Скорее так: «Как нам всем научиться успешно работать вместе как взрослым мужчинам?» Для меня этот процесс начинался с отношений с Редом. А моё знакомство с его настоящим характером продолжалось по мере того, как я всё больше узнавал о его методах тренерской работы, принципах и лидерстве.

Большинство людей со стороны считают, что отношения между тренером и игроком устроены просто и однозначно, но у нас с Редом всё оставалось довольно сложным уравнением. Даже если два человека обещают быть честными друг с другом, глубокая дружба требует большего. Каждый должен знать, что другой — хороший человек и будет справедливо относиться не только к нему, но и ко всем остальным. Нельзя сомневаться в характере друга, потому что такие сомнения будут разъедать дружбу. Со временем я понял, что Ред ко всем относится правильно, но на это потребовалось время.

Одно я заметил в Реде довольно рано: казалось, у него вообще нет заранее сложившихся представлений о людях. А если какие-то глубоко укоренившиеся предубеждения и были, на его решения они не влияли. У всех нас есть обычные человеческие слабости, предубеждения и стереотипы. Но, несмотря на них, мы должны стараться узнать друг о друге как можно больше. Мы с Редом именно так и поступали. Этот процесс был двусторонним, и мы никогда не пытались выяснить, кто из нас узнал о другом больше.

Иногда, правда, случались небольшие отклонения от этого пути. Например, однажды на предсезонной тренировке в мой первый год я поспешно заявил Сэтчу и Кей Си:

— Вы же знаете, Ред — расист.

Кей Си посмотрел на меня в полном недоумении.

— Ты о чём вообще?

— Ладно, сейчас покажу. Смотрите.

Когда Ред вошёл в раздевалку, я спросил его об одном белом игроке, который проходил просмотр в команду. Ред сказал:

— Да, бросать он действительно умеет.

Я подождал минут двадцать, а потом спросил его о чернокожем игроке, который тоже проходил просмотр:

— Что думаешь о нём?

Ред, по сути, ответил: «Вот этого он не умеет» и «Вот того он не умеет».

Я вернулся к Сэтчу и Кей Си и сказал:

— Видите? Белых игроков оценивают не так, как чернокожих. Если белого игрока оставляют в команде, то потому, что смотрят, что он умеет. А когда оценивают чернокожего, смотрят на то, чего он не умеет.

Сегодня мы над этим смеёмся, потому что, когда я лучше узнал Реда, понял: мои собственные заранее сложившиеся представления были ошибочными — ситуация была гораздо сложнее, чем мне казалось. Во-первых, эти двое играли на разных позициях. В случае с чернокожим игроком, с учётом конкретных требований Реда к этой позиции, у него просто не было того, что нужно было команде. Что касается белого игрока, единственное, что он умел хорошо, — бросать. Поэтому Ред отчислил и его, хотя его бросок мог бы быть полезен. Этот случай лишь ещё раз напомнил мне: гораздо важнее понимать, чем быть понятым.

За всё время, пока Ред работал в Celtics, он никогда не давал понять, что его критерии победы в баскетбольных матчах как-то связаны с его общественными взглядами, какой-то «либеральной» философией или чем-то подобным. Его интересовало только одно — что лучше для команды. Вот один пример той атмосферы честности, которую Ред создал в Celtics. В 1962 году мы впервые вышли на матч стартовой пятёркой, состоявшей только из чернокожих игроков. Но прошло две недели, прежде чем кто-либо из нас вообще это заметил — и то только потому, что мы прочитали об этом в газетной колонке. Даже тогда я подумал только: «Серьёзно?» И я ни разу не слышал, чтобы кто-то ещё в команде, включая Реда, сказал об этом хоть слово.

Для нас это было обычное уравнение уровня «А-Б-В»: нас интересует только победа. Сегодня это наша лучшая пятёрка. Значит, именно её мы и выпускаем на площадку. Кто-то может назвать это практичной управленческой философией, и, вероятно, так оно и было. Но нельзя отделить взгляд на жизнь от того, как ты работаешь. Всё это части одного и того же мировоззрения. Мы смотрели на мир немного иначе, чем мир смотрел на нас. Когда мы находились внутри нашего мира Boston Celtics, нас волновал только он. Пять чернокожих игроков одновременно на площадке? «Серьёзно?» Мы даже не заметили. А если бы и заметили, нам было бы всё равно. Это не имело значения.

Но журналисты требовали комментария. Их навязчивой идеей в тот день было вытянуть из Реда какое-нибудь историческое заявление. Что-нибудь громкое вроде: «Мы решили, что пришло время подтвердить: Celtics верят, что все люди созданы равными». Но единственное, что Ред ненавидел сильнее задир, — это людей, которые несут ерунду. Почти в первый же день после моего прихода в команду он сказал мне: «Я не говорю ерунды и не слушаю ерунду». Я это сразу запомнил, потому что точно такие же слова мог бы сказать и сам. Поэтому журналистов он разочаровал. Он сказал: «Я не пытался сделать никакого заявления. Я пытался выигрывать матчи! Это были мои пять лучших игроков. Ничего особенного».

Но для всех остальных это было особенным. Мы только что вошли в историю. А «история», как сказал бы Ред, «может поцеловать меня в задницу прямо в витрине Macy’s». Дело было не в том, что мы якобы «не замечали расу»; расу замечают все. Однажды какой-то парень в Бостоне сказал мне: «Я вообще не замечаю, человек чёрный или белый». Я ответил: «Тебе лучше обратиться за помощью. Поговори с кем-нибудь. Конечно, ты замечаешь!» В нашем обществе слишком много внимания уделяется различиям между людьми. У каждого из нас есть расовые установки и заранее сложившиеся представления о других. Важная граница проходит там, где ты позволяешь этим предубеждениям управлять своими поступками — вот тогда ты становишься фанатиком.

Ред так не поступал. Я никогда не чувствовал, что в разговорах со мной или с кем-либо ещё он старается быть «политкорректным». Он был честен в самом прямом смысле этого слова. Говорил откровенно, но всегда обдуманно. Он жил по принципу, который близок и мне: «Пусть первое, что выходит у тебя изо рта, будет твоей второй мыслью. Тогда тебе гораздо реже придётся извиняться — и перед собой, и перед человеком, с которым ты разговариваешь». Ред всегда оставался просто Редом. А я всегда оставался просто собой.

После того как я пришёл в Boston — в свой первый сезон я был единственным чернокожим игроком команды, и мы выиграли чемпионат, — другие клубы начали думать: «Может, стоит ещё раз присмотреться к этим парням», и стали выбирать на драфте больше чернокожих игроков. Но всё равно в ограниченном количестве. Годами, вплоть до 1960-х, существовала негласная квота: в каждой команде, кроме нашей, было ровно по три чернокожих игрока. Откуда взялась именно эта цифра — остаётся только гадать. А вот что не вызывало сомнений, так это то, что основу зрительской аудитории тогда составляли белые, и белые владельцы команд до смерти боялись «обидеть» тех, кто приносил им деньги. Ну и второй частью этого уравнения было, конечно, обычное предубеждение: «Мы не любим чернокожих».

В разгар одной из наших победных серий один бостонский журналист, по сути, написал в своей колонке: «В Celtics слишком много чернокожих игроков, и болельщики этого не потерпят». Насколько глупо это было? На следующий день он проснулся ещё глупее, потому что пришёл на нашу тренировку и попытался поговорить со мной о своей статье. Я сказал ему:

— Отойди от меня к чёрту. Ты вообще в своём уме? Я не хочу с тобой разговаривать.

Он сказал:

— Но ведь это правда, разве нет?

Я ответил:

— Это твоя правда. Меня в это не впутывай. Ко мне это не имеет никакого отношения.

В те времена журналисты чувствовали себя людьми особого положения и считали себя умнее нас, потому что распространённым мнением было, будто спортсмены — не более чем «тупые качки». Ещё один пример: в мой последний год в Бостоне, в 1969-м, мы с Редом поразились результатам опроса, который Celtics провели, чтобы узнать, чего болельщики хотят от команды в будущем. Более пятидесяти процентов ответили: «В команде слишком много чернокожих игроков». Слишком много чернокожих игроков в команде, которая принесла Бостону восемь чемпионских титулов подряд?

Однажды я прямо сказал об этом руководству лиги. Я заявил комиссару: «У вас действует квота — по три чернокожих игрока на команду. Не один, не два, не четыре — три. Я не верю, что это случайность». Он лишь ответил: «Ну, я с вами не согласен». Но при Уолтере и Реде Celtics опередили этот процесс. Я всегда любил говорить, что Ред смотрел на игроков как на силуэты — раса, цвет кожи, племя не имели значения. Для него имело значение только одно: «Что этот игрок может сделать, чтобы помочь нам победить?»

В начале 1960-х в Бостоне чернокожих принимали не слишком радушно, особенно меня. Поскольку я открыто высказывался по таким вопросам, как гражданские права, мне доставалось в прессе. Когда один журналист написал в журнале, будто, по его мнению, я ненавижу своего партнёра Боба Коузи — что было полной неправдой, — Ред сказал: «Ну и достаётся же тебе от них».

Я ответил: «Неважно. Пресса для меня ничего не значит».

Он сказал: «Я тебе когда-нибудь рассказывал, что они пытались сделать со мной, когда я не выбрал Коузи на драфте?» И начал рассказывать о том, что произошло с ним в 1950 году, в его первый сезон на посту тренера Celtics. В то время Коузи был самым популярным игроком студенческого баскетбола в Новой Англии — местной звездой из Holy Cross, вошедшей в All-American. Все там знали Коузи благодаря его выдающейся технике владения мячом. Ред считал — ошибочно, — что Коузи немного самоуверен. Болельщики и пресса Бостона считали — тоже ошибочно, — что он лучший игрок на свете. Владельцу Celtics Уолтеру Брауну Коузи тоже очень нравился. Перед драфтом он постоянно напоминал Реду, как любят Коузи болельщики и как много пользы он мог бы принести нашей команде. К тому же тогда в лиге существовал территориальный драфт, что делало Коузи ещё более очевидным выбором для Бостона. Для всех, кроме Реда. У него был свой план.

В то время Ред ориентировался на чемпионов NBA Minneapolis Lakers и их большого центрового Джорджа Майкана. Ред тоже хотел выиграть чемпионат, поэтому ему нужен был мощный игрок в центре, способный противостоять Майкану. На драфте был парень из Bowling Green по имени Чарли Шэр — ростом семь футов, весом 280 фунтов и с определёнными навыками. Ред сказал мне, что в его представлении великая команда — это команда, способная конкурировать с чемпионами. «Такую команду не строят вокруг маленьких защитников, — настаивал он. — Её строят вокруг сильных больших игроков».

Поэтому Ред выбрал Чарли Шэра. «Расс, — рассказывал он мне, — пресса просто с ума сошла. Я еврей — можно было подумать, что я Иуда Искариот! Они меня живьём съели!» Уолтер Браун тоже был недоволен Редом, как и все остальные. Хотя Уолтер был вежливым и воспитанным джентльменом, он довольно крепко прошёлся по Реду. Ред лишь прорычал в ответ: «Господи, Уолтер. Ты хочешь, чтобы я выигрывал матчи или радовал местных простаков?» Особой дипломатичностью Ред не отличался.

Дальше стало ещё хуже. В тот же день один из газетчиков уже не смог сдержаться. Он подлетел к Реду и выпалил всё разом: «Ты идиот! Ты вообще понимаешь, что оскорбил всю Новую Англию, не выбрав Коузи? Что с тобой не так? Он лучший игрок в стране! Любой человек с мозгами это знает! К тому же ты еврей, а евреев мы тоже не любим! И мы выгоним тебя из города!»

Когда Ред рассказал мне эту историю, я спросил: «И как ты с этим справился?» Он глубоко затянулся сигарой и выпустил дым. «Да никак, — сказал он с усмешкой. — Я просто переживу этих мерзавцев».

Меня не удивило то, что сказал тот журналист. К тому времени мне самому уже доставалось от прессы. И по тому, как я рос, я знал: некоторые люди, уверенные в своём особом праве, считают, что могут говорить и делать всё, что им хочется, без каких-либо последствий. А потом удивляются, когда ты оскорбляешься. Хотя мы с Редом никогда это не обсуждали, мы оба сталкивались с одним и тем же.

Ирония заключалась ещё и в том, что в следующем сезоне Ред всё равно получил Коузи. Chicago Stags выбрали Коузи на драфте, но после сезона 1949/50 клуб прекратил существование. NBA провела «драфт расформирования», чтобы оставшиеся команды могли разобрать игроков Chicago, вытягивая их имена из шляпы. Имя Коузи досталось Celtics из старой коричневой фетровой шляпы Уолтера. Суть в том, что Реду было совершенно всё равно, что о нём думают другие. Он просто оставался верен себе и старался хорошо делать свою работу. Ещё одна черта, которая нас объединяла.

Вот что интересно: я очень глубоко впитал редовское «Я переживу этих мерзавцев», сказанное им в 1950 году. Его решимость пережить ненависть, невежество, чувство вседозволенности и даже зло — которая так совпадала с моим собственным взглядом на жизнь — однажды всплыла у меня в голове четырнадцать лет спустя, в страшном месте. Когда баскетбол становился всё популярнее по всему миру, в 1964 году по просьбе друга из Госдепартамента Ред согласился возглавить тур доброй воли за Железный занавес. Мы побывали в Польше, Румынии, Югославии и даже Египте. Из Celtics он взял меня, Коузи, Кей Си и Хейнсона, а также нескольких игроков All-Star из других команд. Как и я, Ред любил приключения, путешествия и знакомство с новыми культурами, поэтому по пути организовывал для нас интересные культурные экскурсии. Когда мы были в Польше, наш гид спросил, хотим ли мы увидеть Освенцим, и мы провели там целый день. Мы увидели печи, груды волос, украшений и обуви, а потом просто молча ходили по лагерю.

Ред выглядел мрачно — это произвело на него сильное впечатление. На меня тоже. Я подумал: «Это предельное проявление бесчеловечности человека по отношению к человеку. Это огромное зло». И на чём всё это основывалось? Люди всегда говорят: «Ну, Гитлер был безумцем». Но ему помогали; даже мирные жители были причастны. Я мог только гадать, что думал и чувствовал Ред. За всё время, пока мы там находились, я не сказал ему ни слова. Я боялся, что, если скажу что-нибудь не то, это прозвучит неуважительно или поставит его в неловкое положение — это место имело гораздо больше отношения к его народу, чем к моему.

Но это место заставило меня подумать и о сегрегации в Соединённых Штатах. Конечно, это было не одно и то же, но росло из того же невежества и страха, которые порождают подобную жестокость. Философ Эдмунд Бёрк сказал: «Для торжества зла достаточно, чтобы хорошие люди ничего не делали». Именно это и произошло в этих лагерях. Размышляя об этом, я подумал: «Иногда всё, на что можно надеяться, — это пережить этих мерзавцев».

Нам с Редом не нужно было говорить друг с другом о страданиях наших племён. Нам не нужно было выражать сочувствие. Мы были рядом друг с другом как мужчины, а не как представители своих племён. Но для меня много значило то, что мы могли быть друзьями, несмотря на принадлежность к разным племенам. Тот день, проведённый вместе в Освенциме, ещё сильнее это подчеркнул.

Как мой тренер, Ред Ауэрбах выиграл девять чемпионатов, включая восемь подряд — рекорд, который до сих пор никто не повторил. Позже, уже как генеральный менеджер, он выиграл ещё семь титулов с командами Celtics, которые сам построил. Мы были вместе почти во время всех его чемпионств, поэтому у меня была возможность наблюдать за его работой, уже хорошо понимая, что именно он делает и почему. Я видел, сколько всего стояло за его успехом и за превращением Celtics в самую успешную команду в мире. Он был блестящим психологом, стратегом, новатором и мотиватором и лучшим тренером, за которого только можно было играть.

Ред умел принимать решения, и я очень ценил в нём это качество. Это была ещё одна небольшая нить, которую мы вплетали в нашу дружбу. Одно из его ранних решений во многом убедило меня, что он становится для меня не просто тренером, но и другом. В мой первый сезон, поскольку я очень сильно влиял на нашу игру и в нападении, и в защите, Ред выпускал меня на все сорок восемь минут — никто другой не играл больше сорока. Но в каждом матче я выкладывался настолько сильно, что через некоторое время начал терять остроту. Я боролся с этим, поэтому со стороны это было незаметно. Если у меня не шёл бросок, я ещё сильнее налегал на подборы, заслоны и защиту, и мне казалось, что никто не замечает разницы. Но один человек заметил.

Однажды во время тренировки в Garden я сидел на судейском столике, немного вымотанный, когда ко мне подошёл Ред с обеспокоенным видом. Он сказал: «Господи, Расс. Ты выглядишь ужасно». Прекрасное приветствие, но зато прямое: он всегда говорил то, что думал, поэтому ты всегда знал, на чём стоишь и как он к тебе относится. «Что, чёрт возьми, с тобой?»

— Я устал.

— Ты устал?

— Да.

— Ладно, — сказал он. — Сегодня в двусторонке не играй.

После этого он вернулся к тренировке. С тех пор, когда я набрал форму, я приходил на тренировки и вместе со всеми проходил наши комбинации, потому что это было то, что нам необходимо было делать вместе. Но когда наступало время двусторонней игры, я поднимался на трибуну с чашкой чая и смотрел. Для меня это было прекрасно, потому что тренировки я ненавидел. Я думал: «Я и так прекрасно знаю, что делаю. Тренировка только отнимает у меня силы». Меня поражало, что за столь короткое время нашей совместной работы Ред не только сам это заметил — хотя я ни слова ему не говорил, — но и нашёл решение проблемы.

Со временем чай на трибунах стал моей новой привычкой, и в двусторонках я почти больше не участвовал. Позже я слышал от игроков, чьи тренеры знали об этом, что все они считали, будто Ред просто мне потакает. С их узким взглядом на вещи — который, по сути, и был заранее сложившимся представлением, — они не могли этого понять, потому что сами не были способны разобраться с такой ситуацией с той же ясностью и мудростью. Некоторые тренеры и сегодня, когда у команды не идут дела, назначают тренировку в полночь и заставляют игроков работать ещё больше. Это контрпродуктивно, почти как наказание, которое только рождает раздражение. У Реда был совершенно другой взгляд. Он понимал, что играть в NBA и без того тяжело и что усталость — один из главных факторов. Так зачем же добавлять ещё усталости? Мне становилось всё очевиднее: если большинство тренеров видели ситуацию на два слоя в глубину, Ред видел на десять.

На втором году — моём первом полном сезоне — Ред продолжил развивать своё «уравнение усталости Расселла». Он сказал мне: «Я хочу попробовать кое-что, чтобы ты отдыхал в каждом матче». Решение, как обычно, было простым, но гениальным. Он выпускал меня на первые десять минут первой четверти, а последние две давал отдохнуть. Если добавить к этому трёхминутный перерыв между четвертями, получалось пять минут непрерывного отдыха. Потом я возвращался и играл всю вторую четверть до большого перерыва, отдыхал в перерыве и проводил на площадке всю вторую половину. Так Ред мог использовать меня по сорок шесть минут за матч — всё ещё очень много, — но не изматывать до предела. Это здорово помогло: я меньше уставал и чувствовал себя бодрее. Нет сомнений, что благодаря этому мы выиграли больше матчей.

Но Ред продолжал считать; ему всё ещё казалось, что уравнение не доведено до совершенства. В то время я считал, что, когда входил в своё состояние неистовства ради победы, то попадал в особый ритм, где играл на очень высоком уровне. Внутри этого ритма всё происходило словно автоматически — я был полностью настроен на ход игры. Но опыт уже научил меня: даже если ты немного отдыхаешь, если слишком долго пытаешься удерживать этот ритм, он незаметно превращается в колею, и ты сам этого не замечаешь. Тогда нужно отступить назад, шагнуть вправо, влево — сделать что угодно, чтобы снова найти этот ритм. Вот тут и проявлялось исключительное понимание Редом людей. Он учитывал всё: что ты говорил, как справлялся с давлением, как тренировался, как держался. Наблюдая за мной очень внимательно, он всегда чувствовал, когда я начинал выпадать из ритма и скатываться в рутину, иногда раньше, чем замечал это я сам.

Вскоре после того, как мы ввели режим сорока шести минут, он снова позвал меня поговорить. Он сказал: «Знаешь, Расс, я тут подумал. Я выпускаю тебя по сорок шесть минут за матч, а потом всю неделю выматываю на тренировках. В этом нет смысла». Ред любил две фразы: «Есть смысл» и «Нет смысла». Это были его основные мерки при решении любых проблем.

Примерно в то время у нас впереди был редкий четырёхдневный перерыв. И однажды на тренировке Ред сказал мне: «Я не хочу видеть тебя здесь три-четыре дня. Не приходи на тренировку, не звони мне, вообще не думай об этом месте. Мне всё равно, куда ты, к чёрту, поедешь и что будешь делать. Уезжай, держись подальше и возвращайся свежим. Но запомни одно — ты будешь мне должен». Так он позволял мне перезарядиться — а это было именно то, что мне тогда нужно было и что я очень ценил. Команде он, по сути, давал понять следующее: «Все знают, что Билл Расселл всегда прикрывает команду и к началу матча всегда готов играть. Так что, если большому нужно немного отдохнуть — ничего страшного».

Так он показывал, что и он прикрывает меня. Более того, он ни разу не встал ни на чью сторону против меня, а я ни разу не вставал ни на чью сторону против него. Это очень важная вещь в любых отношениях — ты должен знать, что можешь на это рассчитывать. И нам никогда не приходилось говорить об этом друг другу; это просто было. Я думал: «Он понимает, как я отношусь к своей работе. Наконец-то тренер, который обо мне заботится. Почти как друг». Я воспринимал это как преданность, и она перешла в нашу дружбу.

Это был ещё и Ред в своей лучшей роли мотиватора и мастера управления — он снова упрощал сложное уравнение. Он точно чувствовал, когда мне нужно было отойти от баскетбола, и знал, что сам я никогда об этом не попрошу. Но поскольку от меня так сильно зависел успех команды, он понимал, что нужно что-то делать. Его гений заключался не просто в том, чтобы найти какое-то решение или даже хорошее решение. Он находил идеальное решение. В данном случае он придумал практичный, хотя и необычный вариант, который отвечал и моим интересам, и интересам команды. А психолог в нём добавил ещё и маленький пункт о долге, который, как он знал, позже принесёт команде свои дивиденды. Оказалось, что под словами «ты мне должен» он имел в виду следующее: когда-нибудь в будущем будет матч, который он особенно сильно захочет выиграть, и тогда он потребует от меня сделать всё, чтобы мы точно победили. «Расс, ты же знаешь, что должен мне, верно?» — «Ага». — «Вот сегодня я хочу забрать этот долг». И в тот вечер я выкладывался ещё сильнее, как он и рассчитывал, заводил остальных и делал всё, чтобы мы выиграли этот матч для него.

С тех пор несколько раз за сезон я мог исчезнуть на несколько дней, никому не сказав, что уезжаю, и никто не видел меня до тех пор, пока я снова не появлялся на тренировке. Я понимал, что для партнёров это было загадкой, о которой они время от времени задумывались. Но никто ни разу меня не спросил. И, насколько я знал, никто не спрашивал Реда: «Где, к чёрту, Расселл?» Я никогда не знал, как он обращался с остальными игроками, — это было не моё дело. И я не обсуждал нашу договорённость ни с кем из партнёров. Просто предполагал, что они в общих чертах понимают, почему меня нет.

Возможно, я ошибался. Три года назад я был в Калифорнии с несколькими бывшими партнёрами — Джоном Хавличеком, Кей Си Джонсом и Сэмом Джонсом — на благотворительном турнире по гольфу. Хавличек рассказал мне, что на втором году, после Матча всех звёзд, команда тренировалась, когда Ред объявил: «Сегодня Расса нет». Перед началом двусторонки кто-то проворчал: «Знаете, нам уже надоело вкалывать в двусторонках, пока Расселл сидит наверху на трибуне, пьёт чай или опять отправился в отпуск!» Ред впился в него взглядом и сказал: «Ладно. За какую команду ты хочешь играть? Потому что тогда тебе больше не придётся находиться здесь и на это смотреть». Больше никто не сказал ни слова. Затем он объявил всем: «Слушайте, слушайте, слушайте. В этой команде два набора правил. Один — для Расселла, другой — для всех остальных. Точка!» И ушёл.

Я об этом не знал. Помню, уже после завершения карьеры я однажды спросил Реда, жаловался ли кто-нибудь на то, что я исчезал на несколько дней, а он ответил: «Не особенно». Это всё-таки было не прямое «нет». И вот ещё что я уважал в Реде как в тренере и как в друге: его чуткость к чувствам каждого игрока. Мы оба старались не говорить друг другу ничего такого, что могло бы повлиять на наше отношение к другим игрокам. Мы не хотели делать ничего, что могло бы испортить то, как мы все воспринимали друг друга как партнёров по команде.

Мне казалось, что зерно всего этого было посеяно тогда, когда Ред долго наблюдал за мной, наблюдал снова и снова, пока наконец не догадался спросить: «Что случилось?» Когда я ответил: «Я устал», он тут же включил это в своё уравнение: «Если он устал, как я могу это компенсировать? Я должен сделать всё, что могу, чтобы помочь ему».

Никто за пределами команды, даже журналисты, постоянно освещавшие Celtics, понятия не имел, как Ред нас тренировал, что именно мы делали и почему. Уже одно это казалось мне поразительным. Не менее удивительно было то, как Ред сумел создать настолько гибкую систему для столь разных людей и при этом продолжал постоянно выигрывать. Было распространено мнение, что, поскольку я настолько важен для команды и у меня такой сильный характер, именно я на самом деле всем распоряжаюсь. Это никогда не соответствовало действительности. Ред никогда не говорил мне, как играть, а я никогда не говорил Реду, как тренировать.

В 1956 году Ред на одном драфте получил Хейнсона, Кей Си Джонса и меня. Неплохой драфт! Через какое-то время я случайно услышал, как Коузи говорил Реду: «Нет смысла звать Кей Си в тренировочный лагерь. Я разговаривал с ребятами, которые играли против него в армии, и они сказали, что он не умеет играть». Но Ред всегда верил, что хорошо выбирает игроков на драфте. Кроме того, Кей Си был потрясающим спортсменом. Los Angeles Rams хотели, чтобы он играл у них на позиции энда, но он выбрал баскетбол. Поэтому Ред всё-таки пригласил Кей Си в лагерь, чтобы посмотреть на него. И, конечно, Кей Си попал в команду. Интуитивные решения Реда завораживали меня и почти всегда оказывались верными. Благодаря ему я научился ещё больше доверять собственной интуиции и своим ощущениям. И сам я узнавал о нём намного больше точно так же, как он узнавал обо мне: наблюдал за тем, как он работает и как ведёт за собой людей.

Ред тренировал не так, как другие, и мыслил не так, как другие. Его методы были продуманными, целенаправленными, новаторскими и гибкими, и интересы команды для него всегда стояли выше интересов любого отдельного игрока. Но при этом он умел внушить каждому из нас доверие и уверенность в себе. Ему достаточно было два-три раза поговорить с игроком, чтобы понять, как с ним разговаривать в дальнейшем. И я ни разу не слышал, чтобы он сказал: «Вот бы мне заполучить этого парня в команду». И неважно, насколько хорош был этот парень. Когда в лиге появлялись другие великие игроки, такие как Джерри Уэст, Уилт Чемберлен или Элджин Бэйлор, Ред не считал, что они ему нужны. Его отношение было простым: «Да к чёрту их! Вот моя команда». Он никогда не сравнивал игроков. Его интересовала та команда, которая у него была, а не та, которую ему хотелось бы иметь: «Вот парни, с которыми я иду в бой. Я буду побеждать с теми, кто у нас есть. Как мне добиться максимума от этих парней?»

Такое отношение ещё раз показывало, насколько важным Ред считал каждого отдельного игрока для команды. Он словно говорил нам: «У меня есть система для парней из этой команды. Неважно, какими навыками ты обладаешь, — в этой системе для тебя найдётся место. Я никогда не скажу тебе, что ради игры у меня ты должен изменить то, что делал в колледже или где-то ещё. Мы привели тебя сюда, потому что считаем, что у тебя есть определённые навыки. Теперь наша задача — найти для тебя подходящее место в системе». Большинство тренеров в те годы действовали прямо противоположным образом: «Не знаю, что ты там делал, когда играл за другую команду. Но здесь ты должен делать вот это». На мой взгляд, когда имеешь дело со взрослыми мужчинами, это большая ошибка.

Может показаться, что это мелочь, но такой подход говорил мне кое-что важное о том, как Ред понимал верность, ответственность и преданность. В этом заключался и один из важных секретов его тренерского успеха: он относился к нам как к мужчинам, которые работают вместе с другими мужчинами. Например, вопросы, связанные с самолюбием игроков, он оставлял самим игрокам. Он не принимал такие вещи на свой счёт и не навязывал нам правил в духе: «Я здесь главный. Вы не смеете оспаривать мой авторитет». Вместо этого он давал каждому из нас столько личной ответственности, сколько тот был способен взять на себя.

Например, он терпеть не мог, когда кто-нибудь опаздывал на тренировку. Для него тренировки были частью нашей работы. Его принцип звучал так: «За полную дневную оплату — полный рабочий день». Поэтому он ввёл для команды безличную систему штрафов и никогда её не менял. Он не позволял подобным вещам переходить на личный уровень, потому что считал, что тренер не должен влиять на взаимоотношения внутри команды. Поэтому он сказал нам: «Вот как это работает. Если опоздали на тренировку, ничего мне не говорите. Никаких объяснений. Мне не нужно их слышать, и мне всё равно. Когда придёте, посмотрите на часы и заплатите тренеру по доллару за каждую минуту опоздания». На работе мы сами должны были отвечать за своё поведение. Как мужчины.

Он поступал так потому, что, если парень опоздал на тренировку и Реду пришлось бы разбираться с ним отдельно, крича: «Чёрт возьми! Что с тобой такое?» — это уже стало бы личным. А так никто не чувствовал, что к нему относятся без уважения. Тот же подход распространялся и на сами тренировки. Ред никогда не считал себя вправе читать нам лекции о личной гордости или чувстве ответственности. Это должно было идти изнутри — он знал, что не сможет навязать это человеку, даже если захочет. Он понимал, что в работе с людьми один и тот же подход не может годиться для всех.

Общее отношение Реда как руководителя было таким: ты либо приходишь со всеми этими качествами, либо нет. Если у тебя не было стремления к совершенству, он это замечал — и ты уходил. Деликатничать Ред не любил. Иногда он даже мог показаться немного жестоким. Но если ты играл в его команде и каждую секунду, пока на тебе была игровая форма, не стремился быть лучшим в своём деле, он мог сказать: «Спускай воду и уходи». Хотя свою философию он нам никогда не объяснял, всегда было ясно: дело не в том, чего от тебя в «Селтикс» ожидают Ред Ауэрбах, Уолтер Браун, болельщики или кто-либо ещё. Дело в том, чего ты ожидаешь от самого себя. Именно так всегда действовал и я.

Философия Реда идеально совпадала и с тем отношением к работе, которое с детства прививал мне отец. Папа говорил мне: «Сынок, я не знаю, чем ты будешь заниматься, когда вырастешь. Но чем бы ты ни решил заниматься, я хочу, чтобы ты был лучшим в своём деле. А что, если ты решишь копать канавы? Особого почёта в такой работе нет. Но если уж ты решил копать канавы, я хочу, чтобы люди в Нью-Йорке, Чикаго и Калифорнии знали: „Слушай, в Луизиане есть один парень, который копает канавы! Чтобы увидеть такие канавы, надо ехать в Луизиану!“ В своей профессии ты должен пройти путь от ремесленника до художника. И пусть все увидят твоё искусство».

Любишь читать про баскетбол? Подписывайтесь! t.me/basketpolka https://www.sports.ru/tribuna/blogs/basketpolka/

Однажды в мой первый сезон после тренировки Ред сказал:

— Приходи завтра пораньше. Я хочу с тобой поговорить.

На следующий день я пришёл раньше обычного, и мы сели на трибунах «Бостон-гарден», пока рабочие укладывали паркет. Это был целый процесс — превращение хоккейной площадки в баскетбольную, — и я до сих пор очень хорошо его помню. Сейчас, когда я об этом думаю, эта картина ассоциируется у меня с нашими особенными разговорами с Редом наедине. Это был своего рода ритуал, который время от времени повторялся и которого я всегда ждал с нетерпением: мы с Редом говорили о баскетболе и смотрели, как внизу хоккейная площадка превращается в баскетбольную.

На этот раз Ред сказал:

— Должен признаться: я ничему не могу тебя научить. Я понятия не имею, что ты, чёрт возьми, там делаешь, — никто не знает. Я только знаю, что это работает. Поэтому я не собираюсь ничего менять.

— Я это ценю.

— Послушай, Расс, — сказал он. — Я хочу тебя кое о чём спросить.

— Ага. О чём?

— Ты понимаешь, насколько ты хорош?

— Да! — ответил я с улыбкой. — Понимаю.

— Ты лучший баскетболист из всех, кто сейчас играет.

— Я знаю, Ред.

— Хорошо. Я просто хотел, чтобы ты знал: я тоже это знаю.

Я не хвастался и не проявлял высокомерия. Я был уверен в себе, потому что знал, на что способен. Когда я приехал в Бостон, мой настрой был таким: «Я лучший баскетболист на планете. В каждом матче я лучший игрок на площадке — и всегда им буду». Я верил в это и играл соответственно. Но до этого короткого разговора я не был до конца уверен, что Ред понимает, на что я способен. Потому что он был прав: больше этого не понимал никто. До тех пор бостонская пресса убеждала болельщиков, что команду тащит на себе Коузи. Коуз, конечно, был великим игроком, но он не тащил эту команду на себе. А Ред давал мне понять, что прекрасно это знает.

Ни Ред, ни кто-либо другой тогда не знали, насколько хорошо я на самом деле был подготовлен в свой первый сезон. Мой соревновательный характер начал по-настоящему проявляться только в старших классах, а затем — во время турне сборной звёзд школьного баскетбола Калифорнии по северо-западу США и Канаде. В той поездке я был как губка: впервые впитывал баскетбол с какой-то одержимостью. Сначала я изучал движения каждого игрока и снова и снова прокручивал их в голове, представляя, как выполняю их сам. Я разбирал всё вплоть до работы ног: с какой ноги игрок начинал ту или иную комбинацию, какую ставил следующей и так далее. Потом я понял, что мне не столько хочется самому повторять эти движения, сколько научиться против них защищаться. Поэтому по вечерам я стал отрабатывать всю эту работу ног перед зеркалом, чтобы самому освоить противоположные движения, необходимые для защиты. К тому времени, когда я попал в профессионалы, я изучил каждого игрока лиги до мельчайших подробностей. Я знал, что они делают, когда они это делают и как именно.

После того турне я, помню, сказал отцу:

— Теперь я умею играть!

Я нашёл себя — и как человек, которого больше никто не мог запугать, и как спортсмен. Внезапно мне захотелось играть против лучших баскетболистов мира, чтобы доказать самому себе, что я действительно настолько хорош, насколько, как мне казалось, мог быть. Трудно переоценить, насколько важно это было для меня тогда. Никогда прежде я не ощущал себя настолько уверенно и цельно. У меня появилась огромная вера в себя, а ещё, как учил меня отец, у меня был план. Я собирался за годы в колледже подготовить себя к тому, чтобы стать чемпионом в НБА. Мне были нужны лишь подходящая среда и поддержка. Тогда я ещё не знал, что и то и другое найду в команде Реда Ауэрбаха.

В 1950-е годы существовал спортивный журнал Dell, и я читал выпуски о баскетболе, стараясь узнать всё, что только можно, об игроках НБА. Большинство баскетболистов, о которых я там читал, я никогда не видел в игре. Но мне хотелось сыграть против них. Я изучал эти журналы и запоминал каждую мелочь о каждом игроке: «Любит бросать от щита». «У него коварный крюк правой». «Влево с мячом не идёт». Особенно внимательно я изучал центровых, потому что, разумеется, хотел проверить себя именно на их фоне. Когда я оказался в «Селтикс», то знал не только сильные стороны каждого игрока лиги, включая собственных партнёров по команде, но и их слабости.

Все эти наблюдения и собранные сведения помогали мне определять, какие именно свои навыки использовать против того или иного игрока и когда это делать. Я занимался этим не ради попадания на Матч всех звёзд и не ради какого-нибудь трофея «Лучшему тому» или «Лучшему этому». Личные награды и кубки меня почти не интересовали. Всё это было нужно для того, чтобы повысить шансы моей команды на победу. Реду не понадобилось много времени, чтобы понять, чего я добиваюсь. Став игроком стартового состава, я буквально помешался на поиске новых способов совершенствовать то, что уже умел. Когда я играл на пределе своих возможностей, мне казалось, будто я нахожусь внутри некоего замкнутого пространства, за пределами которого ничего не существует. Ред очень быстро это понял, потому что, когда он сам играл в колледже, с ним происходило то же самое.

Находясь в этом состоянии, я часто впадал в то, что называл «своим неистовством». Это было состояние предельной концентрации, почти метафизическая синхронность между моим сознанием, телом и самой игрой. Я настолько глубоко погружался в мельчайшие детали происходящего на площадке, что временами всё вокруг словно начинало двигаться в замедленном темпе. Весь зал затихал, и я слышал каждый удар мяча об пол и различал каждую крупинку на его поверхности. Я говорил себе: «Вот оно. Я полностью внутри игры. Теперь какой из своих навыков мне использовать? Когда? И как?»

Я никогда не знал своей статистики, да она меня и не интересовала. Даже в этом своём внутреннем неистовстве я не воспринимал происходящее как историю исключительно о Билле Расселле. Для меня всё сводилось к тому, чтобы создать на площадке такие условия, при которых моя команда просто не могла проиграть. Ред сразу это понял и доверился мне. Он был человеком, для которого главным был результат. И хотя друзьями мы тогда ещё не стали, именно так и поступают друзья: прежде всего понимают друг друга, а затем учатся друг другу доверять. Мы с Редом очень быстро достигли невероятно высокого уровня взаимного доверия. Мои прежние тренеры ради собственной выгоды говорили и делали вещи, которые шли вразрез с моими интересами. Я знал, что Ред никогда так не поступит. Хотя он был моим тренером, у меня никогда не возникало ощущения, что он пытается пользоваться своей властью надо мной. Мы работали вместе как части единого целого. И это ещё одна причина, по которой наша дружба была столь необычной. Ред не считал, что должен отдавать мне приказы, держать меня в узде или направлять в какую-то определённую сторону. А мне никогда не приходилось бояться открыть газету и прочитать, что Ред заявил что-нибудь вроде: «Вот что я велел Расселлу делать». В USF всё было иначе: после моей великолепной игры в Сан-Хосе тренер сказал прессе: «Нельзя сказать, что кто-то один особенно выделялся». Ред на такое был просто неспособен. Наоборот, он много раз говорил журналистам:

— Большой снова нас выручил.

Больше ему ничего и не требовалось говорить. В негласном языке мужской дружбы за этой короткой, словно бы небрежно брошенной фразой стояло очень многое.

Конечно, мы с Редом не всегда соглашались друг с другом. Но когда наши мнения расходились, обычно хватало короткого разговора, чтобы всё уладить. Если он делал что-то, что мне не нравилось, я говорил:

— Ну, мне это не особенно нравится.

Он мог ответить:

— Ты же знаешь, я человек не легкомысленный. Я никогда ничего не делаю, не обдумав всё как следует. Я всё взвесил и пришёл к такому выводу.

Я отвечал:

— Хорошо.

Он относился ко мне так же. В первые годы совместной работы мы оба старались узнать друг друга и научиться доверять тому, что узнавали. Я понял, что он никогда не попросит меня поступиться своими принципами. Я также понял, что он никогда не скажет и не сделает ничего, что шло бы вразрез с моими интересами ради собственной выгоды. Я знал, что он никогда ни в чём мне не солжёт — он всегда держал слово. Постепенно именно это доверие стало краеугольным камнем нашей дружбы. В какой-то момент мы дошли до того, что, если один из нас задавал вопрос, на который можно было ответить «да» или «нет», приемлемым был любой ответ. Мы оба были готовы принимать друг друга такими, какие мы есть. И оба сознательно старались понять друг друга, ни в чём не принижая и не поступаясь своими принципами. Гораздо важнее понимать, чем быть понятым. Мы никогда это не обсуждали, но этот принцип стал основой всех наших профессиональных отношений.

Наша дружба возникла не мгновенно — ей нужно было развиваться. Были и другие составляющие. Например, когда я думаю о возможной дружбе с человеком, я спрашиваю себя: «Хороший ли это человек?» Это выясняется со временем, когда начинаешь чувствовать, какие ценности для каждого из вас являются основополагающими. Все решения, которые Ред принимал как мой тренер, я понимал ясно. Но когда мы только узнавали друг друга, мы не делились своими взглядами и решениями по общественным вопросам — это просто не входило в наши отношения. Поэтому за пределами площадки мы многого друг о друге не знали. Например, меня очень волновали вопросы гражданских прав, но я не помню, чтобы когда-нибудь обсуждал их с Редом. Он знал, что я человек серьёзный, а когда люди серьёзно относятся к определённым вещам, лучше не нажимать на определённые кнопки. И всё же в конце 1950-х — начале 1960-х несколько таких кнопок всё-таки были нажаты.

В мой первый сезон в «Селтикс», 1956/57, Ред как-то упомянул, что вырос в Уильямсберге — суровом этническом районе Бруклина возле одноимённого моста. В подробности он не вдавался, просто сказал:

— В Уильямсберге расти было чертовски тяжело. Предубеждение против евреев было очень сильным. Я еврей.

Не хвастался и не жаловался — просто объяснял.

Я сказал:

— Ну, я не знаю, что это значит. Кто такой еврей? Это религия? Культура? Племя?

В то время я слышал это слово всего несколько раз. Например, в колледже я слышал об одном известном покровителе команды по прозвищу «Еврейский Дон». Вот, пожалуй, и всё.

Ред сказал: «Расселл. Еврей есть еврей!»

За все годы, что мы знали друг друга, Ред так никогда и не распространялся на эту тему. Меня это забавляло. Иногда во время игры, например когда Ред препирался с судьями, я проходил мимо него и бормотал достаточно громко, чтобы он услышал: «Ауэрбах. Еврей есть еврей!» Однажды в ответ он мне подмигнул, а затем снова продолжил препираться с судьями.

Как-то раз, когда мы обсуждали его определение еврея, Ред рассказал мне историю, случившуюся ещё до моего прихода в «Селтикс». Однажды, по его словам, он зашёл в кабинет Уолтера Брауна, чтобы о чём-то его спросить, и увидел, что тот слушает кого-то по телефону — бледный и потрясённый. Ред спросил:

— Уолтер, что с тобой?

Уолтер ответил:

— Послушай вот это.

И протянул Реду трубку. На другом конце провода какой-то тип бушевал:

— «Селтикс» никогда ничего не добьются, потому что у вас там сборище антисемитов!

Он говорил о молодом еврейском игроке из Мэна, которого Ред только что отчислил после просмотра. Этот тип продолжал расписывать достоинства парня, думая, что всё ещё разговаривает с Уолтером. В какой-то момент Ред взорвался и заорал в трубку:

— Это Ред Ауэрбах! Слушай сюда, ты, чёртов еврей! Я еврей, к чёрту! Я отчислил этого парня — он ни черта не умеет играть! Уолтер Браун — один из лучших людей на всей этой чёртовой планете! И ты несёшь ему всю эту дрянь? Если я узнаю, кто ты такой, я приду и надеру тебе задницу!

Меня сразу поразили несколько вещей. Во-первых, я впервые видел, как один еврей так яростно набрасывается на другого еврея. Это меня заинтересовало. За свою жизнь я немало наслушался от белых оскорблений, основанных на расовых стереотипах. Но иногда доставалось мне и от других чернокожих. Например, однажды вечером в одном бостонском клубе ко мне подошёл чернокожий парень и сказал:

— Билл Расселл, ты, похоже, слишком много о себе думаешь. Но знай: я бостонец в четвёртом поколении. И мы тебя никогда не примем.

Я ответил:

— Ну что ж, видимо, придётся как-то с этим жить.

Я понял, что это самое «признание» было для него больной темой. Поэтому тирада того еврея по телефону Уолтера Брауна показала мне, что не только нам доставалось от своих же.

Ещё одна вещь в рассказе Реда привлекла моё внимание: его тирада в адрес другого еврея была прежде всего проявлением преданности Уолтеру Брауну. И, возможно, ещё важнее было другое: эта история намекала, что в будущем еврейство Реда и моя принадлежность к чернокожим не станут для нас проблемой.

В первые годы работы с Редом я всё ещё помнил отцовское предупреждение, вынесенное им с фабрики по производству бумажных пакетов: «Никогда не теряй бдительности». Отец усвоил этот урок после того случая, когда попросил прибавку и не получил её. Поэтому я внимательно наблюдал за тем, как Ред относится к каждому из своих игроков. В то время мне казалось, что большинство белых тренеров по-разному относятся к белым и чернокожим игрокам. Их позиция, как я её воспринимал, сводилась примерно к следующему: «Если я выпускаю этого парня на площадку, он должен ради меня сквозь кирпичную стену пройти, потому что я дал ему шанс». Словно белый человек оказывает чернокожему одолжение, вместо того чтобы просто выпускать на площадку лучших игроков команды. И эти тренеры не считали нужным ни хвалить, ни поддерживать своих чернокожих игроков. Они лишь судили о том, достаточно ли те благодарны за предоставленную возможность играть.

Я видел такое в колледже и потому знал, что с чернокожими игроками НБА происходит то же самое. Они рассказывали мне о тренерах, которые постоянно выделяли именно их — кричали на них, без конца критиковали — исключительно из-за предвзятых представлений, стереотипов и предрассудков. Я бы такого терпеть не стал. Если бы мне показалось, что Ред орёт на меня за то, за что не орёт на белых игроков, меня бы это глубоко оскорбило, и я обязательно дал бы ему это понять. Скорее всего, это уничтожило бы моё доверие и уважение к нему. Но такого ни разу не произошло. Со мной и со всеми остальными он всегда обращался корректно, уважительно и беспристрастно.

Однако в первый год я подозревал, что Реду, возможно, было проще потому, что я был единственным чернокожим игроком в команде. Это исключало мышление в категориях «вы, такие-то». Был просто «я», один конкретный человек: Ред имел дело лично со мной, один на один, мужчина с мужчиной, а не со мной как с представителем некой группы «чернокожих игроков». Но очень скоро я понял, что Ред действительно хороший человек и ему совершенно безразличны твоя раса и цвет кожи. Его интересовало только одно: помогаешь ли ты команде выигрывать матчи.

В те первые годы был один неловкий эпизод — во время моего второго сезона, 1957/58. Весной 1957 года мы выиграли первый в истории «Селтикс» чемпионский титул НБА. Следующей осенью, после драфта 1957 года, Ред позвонил мне и объявил:

— Я задрафтовал Сэма Джонса из Центрального университета Северной Каролины. Что скажешь об этом парне, Расс? Думаешь, он нам пригодится?

Я ответил:

— Кто, чёрт возьми, такой Сэм Джонс?

— Он шварцер! — Это было разговорное слово на идише для обозначения чернокожего человека. — Я думал, ты должен его знать.

У меня тут же промелькнул в голове старый расовый стереотип: все чернокожие друг друга знают.

Я сказал:

— Послушай, Ред. Я не знаю их всех!

Он рассмеялся, и напряжение спало. Но какое-то время этот эпизод всё же не выходил у меня из головы. Тогда я очень остро реагировал на расовые вопросы, а мы с Редом всё ещё присматривались друг к другу как люди. Возможно, его замечание было наивным, возможно, обычным уличным выражением, а может, он просто решил меня поддеть. Но к тому времени я знал Реда уже больше года и в конце концов решил, что никакого дурного умысла у него не было. На этом всё закончилось, и мы пошли дальше. Впоследствии между нами возникали и другие потенциально напряжённые моменты, но со временем, когда мы стали ближе, мы уже могли без колебаний сказать друг другу что угодно и сразу понимали, что именно каждый имеет в виду. Так что в итоге этот небольшой эпизод помог нам лучше понять друг друга и впоследствии сделал нашу дружбу ещё крепче.

В какой-то момент мы с Редом поняли: хотя мы принадлежали к разным «племенам», внутри своего племени он был таким же, каким я был внутри своего. Именно здесь мы нашли общую почву как мужчины. Это была не дружба еврея с чернокожим и не дружба чернокожего с евреем. С обеих сторон это было просто: этот человек, пусть он и из другого племени, достоин уважения.

Но в те первые годы, когда мы только начинали работать вместе, испытания всё ещё случались. Взять хотя бы 1958 год. В том сезоне Ред запланировал матч регулярного чемпионата в Шарлотте, штат Северная Каролина, где действовала расовая сегрегация. Когда я об этом узнал, то спросил его, и он сказал: «Не переживай. Несколько лет назад мы уже играли там с Чаком Купером. Всё прошло нормально». Он имел в виду чернокожего игрока, которого Celtics выбрали на драфте 1950 года из Университета Дюкейн, официально положив начало расовой интеграции NBA. Мне было немного не по себе, но я решил, что Ред знает, о чём говорит. Однако Ред не сказал мне, что после той игры Купера поселили в отдельном отеле для чернокожих. Его настолько расстроила эта перспектива, что вместо этого он уехал из города поздним ночным поездом. Партнёр Купера по команде Боб Коузи решил поехать вместе с ним — чуткий жест, за который я всегда его уважал.

Ред не летел с нами в Шарлотт, поэтому именно наш тренер сообщил нам с Сэмом Джонсом: «Кстати, вы, ребята, будете жить в таком-то отеле». Опять этот подтекст! Я сказал: «Погоди. Это еще что за херня — „вы, ребята“?» Я тут же вспомнил случай из колледжа, когда USF отправил нас самолётом в Новый Орлеан на матч с командой университета Лойолы — нашим вузом-партнером. Это должна была быть наша первая игра в городе, где царила расовая сегрегация. Во время полёта наш тренер сообщил трём чернокожим игрокам команды, что мы будем жить в общежитии Университета Ксавье, а все остальные — в городском отеле. Поэтому за всю ту поездку остальных игроков команды мы видели только в зале, на тренировках и на матче. Ну ладно, они проводили небольшой социальный эксперимент, в этом и был весь смысл. Много лет спустя я рассказал эту историю отцу. Я сказал: «Меня это тогда страшно раздражало, потому что нас ни разу даже не спросили, что мы сами об этом думаем». Он ответил: «Ну, меня спросили». Я сказал: «Они что?!» Он никогда раньше мне об этом не рассказывал, но, как оказалось, вместо того чтобы спросить меня, устраивают ли меня такие условия проживания, представители университета за моей спиной спросили моего отца. Я годами носил в себе это возмущение, пока наконец не отпустил его. И вот теперь, в 1958 году, я снова столкнулся с той же ситуацией.

Вскоре выяснилось, что всё именно так: нас поселили в отдельном отеле для чернокожих. Мы с Сэмом обсудили это и решили, что Ред, занимаясь организацией всех матчей на сезон, просто не уделил этому особого внимания и не предусмотрел, что могут возникнуть такие сложности. Поэтому как профессионалы мы решили, что обязаны перед партнёрами сыграть этот матч. Но после игры я позвонил Реду в его отель на другом конце города.

— Почему мы живём в этой чёртовой дыре? — спросил я.

— Ты же знаешь, какие здесь порядки, Расс. Не так уж всё плохо, правда?

— Для меня — плохо!

— Ну, я не могу всё это контролировать. Я ничего не могу поделать с тем, какие здесь люди.

Я не был зол. Я говорил тихо, но твёрдо:

— Это ерунда, Ред. Ты договорился об этом матче. Ты забронировал нам этот отель. Ты знаешь, какие здесь порядки. Получается, ты сам подверг нас опасности.

— Не забывай, я еврей. Мне здесь тоже приходится быть осторожным. Мне приходится иметь дело с тем же самым.

— Да ну? А ты в каком отеле остановился?

Ему нечего было ответить — да и что он мог сказать?

Я не злился ни на Реда, ни на кого-либо ещё. Я просто подумал: «Это неправильно. Я не вижу ни одной разумной причины, почему должен с этим мириться». Дело было не в гордости, не в самолюбии и не в желании устроить конфликт. Дело было в принципах, доверии и уважении. Я сказал: «Ред, я не представитель всех чернокожих игроков. Я говорю только за себя. На этот раз ладно. Но больше такого не будет никогда». На этом я и остановился. Думаю, из этого разговора Ред многое понял обо мне. Я объяснил ему, что это значит для меня, и меня не волновало, как он это оценит или что станет с этим делать. Я вовсе не испытывал его — мне нужно было донести до него одну вещь, которую он должен был услышать. И он её услышал, после чего мы пошли дальше.

Позже я ещё раз прокрутил всё случившееся в голове. Мне казалось, что в наших с Редом отношениях это было частью процесса, в ходе которого мы учились принимать друг друга и доверять друг другу. Прежде всего я понимал, что в этой конкретной ситуации евреям там, как правило, тоже были не рады. И всё же с чернокожими обращались иначе, чем с евреями или с любыми другими нечернокожими. Как я уже говорил, отец научил меня: чтобы выжить, меньшинству приходится понимать большинство, но большинству не приходится понимать меньшинство. Я не считал, что Ред мыслит именно так — он не относился к людям подобным образом. Поэтому в итоге я пришёл к следующему. Во-первых, это был недосмотр. Я решил: «Он организует все матчи. Когда договаривался об этом, он просто не подумал об отеле, потому что раньше такого не случалось». Во-вторых, к тому времени Ред уже показал мне, что профессиональные решения принимает исходя из логики, здравого смысла и интересов команды, а не своих собственных.  В-третьих, я знал, что Ред сам сталкивался с предубеждением как еврей в Бруклине, поэтому он побывал в моей шкуре. Он не хотел, чтобы кто-то отмахивался от его собственных чувств, и до сих пор никогда не отмахивался от моих.

Я вспомнил ещё кое-что о характере Реда. В мой первый сезон один репортёр, считавший, что меня трудно тренировать, спросил Реда: «Как вы управляетесь с этим Расселлом?» — и Ред ответил ему: «Управляются с упряжкой мулов. Мужчинами не управляются. К мужчинам относятся с уважением». Это произвело на меня впечатление. Поэтому я решил, что понимать важнее, чем быть понятым, и больше к этому вопросу не возвращался. Однако мне казалось, что и я донёс до Реда нечто важное о своём характере: я не прошу, чтобы меня понимали. Я никогда не стремился к тому, чтобы меня понимали, принимали или любили. Поэтому никаких объяснений не требуется. Для меня имеет значение только то, что ты делаешь. Я никогда не обсуждал это с ним, потому что не стал бы ни перед кем объясняться, оправдываться или защищаться. Я просто решил, что в следующий раз, составляя календарь, он не поселит нас в таком отеле. И оказался прав. Когда пару лет спустя мы снова играли на Юге, вся команда остановилась в одном отеле. Ред внёс необходимые изменения, чтобы такое больше не повторилось. Всё осталось в прошлом, и я больше об этом не думал.

В другой раз, уже в начале шестидесятых, нам предстояло сыграть специальный выставочный матч со St. Louis Hawks в Лексингтоне, штат Кентукки, в честь возвращения домой двух бывших игроков сборной All-American Университета Кентукки — нашего Фрэнка Рэмзи и Клиффа Хэгана из Hawks. Весь день мы провели в самолётах и так и не успели поесть. Поэтому, когда заселились в командный отель, первым делом думали о еде. Насколько я помню, я как раз выходил из номера, чтобы пойти поесть вместе с Кей Си Джонсом, когда из лифта вышли Сэм Джонс и Сэтч Сандерс.

— Вы куда? — спросил нас Сэм.

— Хотим спуститься перекусить в кафе, — ответил Кей Си.

— Вам там не дадут поесть, — сказал Сэм. — Чернокожих там не обслуживают. Официантка отказалась нас обслуживать.

— Сэм, это лучшее, что ты когда-либо мне говорил, — сказал я. — Я еду домой! Я вообще не хотел сюда приезжать.

Мы немного всё обсудили, после чего я вернулся в номер и позвонил в аэропорт, чтобы забронировать билет домой. Остальные ребята тоже решили уехать и сами занялись билетами.

Затем я позвонил Реду.

— Мы едем домой, — сказал я.

— Ты о чём вообще?

— Ну, Сэм и Сэтч спустились в ресторан, а их отказались обслуживать. Поэтому чернокожие игроки нашей команды играть не будут. Что решат остальные — их дело. Если они выйдут на матч, я совершенно не против. Сейчас я говорю только за себя: это мой выбор. У меня билет на семичасовой рейс.

Я совершенно ясно дал понять, что хочу, чтобы команда сыграла без нас. Так было лучше по двум причинам. Во-первых, Ред заключил контракт на этот матч, и я хотел, чтобы он выполнил свои обязательства. Во-вторых, если бы все белые игроки вышли на площадку, это только усилило бы эффект нашего поступка.

— Так, погоди, подожди минуту, — сказал Ред. — Дай мне выяснить, что, чёрт возьми, там происходит.

Через несколько минут он перезвонил:

— Я всё уладил. Всё нормально. Я разобрался.

— Да ну? И как?

— Я поговорил с владельцем отеля. Он ещё и управляющий, и он пригласил вас всех поужинать с ним в его личных апартаментах.

— Ред, я его не знаю, — сказал я. — И мне совершенно неинтересно сидеть с ним за одним столом. Он вообще кем себя возомнил? Я не хочу ужинать с ним.

— Ладно, ладно. Дай мне выяснить, что ещё можно сделать.

Он снова перезвонил:

— Ну, он сказал, что теперь вы можете спуститься в ресторан и поесть там. И он поклялся мне, что больше у них никогда не будет сегрегации.

С точки зрения владельца отеля, как представителя другого племени, — и я это прекрасно понимал, — такое абстрактное и выгодное ему самому понятие «честной игры» было вполне приемлемым компромиссом. Так смотрело на вещи его племя. Но для меня и моего племени никакого компромисса быть не могло. Поэтому я сказал:

— Ред, послушай меня. Я слышал все доводы и больше не намерен мириться с существующим положением вещей. Сегодня вечером в Лексингтоне не произойдёт ничего, что помешало бы мне сесть на самолёт в семь часов.

Наступила тишина. Наконец он тихо и спокойно спросил:

— Ты действительно так к этому относишься?

— Именно так.

— Ладно, — сухо сказал он. — Я поеду с вами в аэропорт и прослежу, чтобы с билетами и багажом всё было в порядке.

Он принял наше решение — вот так просто. Ребята и без слов знали, что я хорошо отношусь ко всем своим товарищам по команде, и к белым, и к чернокожим. Но это было то, что мы, чернокожие, должны были сделать сами. Мы должны были сделать выбор для себя. Реду тоже предстояло сделать выбор. Он мог сказать: «Не будете играть — я вас оштрафую». Но это означало бы, что он встал на сторону тех, кто отказался нас обслуживать. Если бы он так поступил, мы никогда не смогли бы стать друзьями.

Вместо этого он поехал с нами в аэропорт. Ред совсем не злился. К тому времени он уже знал, что я за человек. А я уже знал, что он никогда больше не станет поднимать со мной этот вопрос и никогда не скажет мне прямо что-нибудь вроде: «Билл, я с тобой. Я прекрасно тебя понимаю. Я целиком и полностью на вашей стороне». Если бы кто-нибудь попытался сказать мне что-то вроде: «Ты же знаешь, я не расист», — я бы его даже слушать не стал. Для меня имеет значение только то, что ты делаешь.

Итак, Ред, Кей Си, Сэм, Сэтч и я отправились в аэропорт, поменяли билеты и улетели. Я не стал устраивать перед игрой пресс-конференцию для всех нас, потому что всегда старался не выставлять себя жертвой. Если бы я заявил прессе: «Нас отказались обслуживать в ресторане», — газеты написали бы, что чернокожих игроков Celtics перед матчем отказались обслуживать, и это представило бы нас жертвами. Вместо этого на следующий день газеты написали именно так, как я хотел: «Чернокожие игроки не вышли на площадку». Точка. Наша позиция была такой: «Нас оскорбили, для нас это вопрос уважения и принципов, поэтому мы едем домой». Именно это мы и хотели донести.

После нашего отъезда Ред вернулся на арену, и команда сыграла без нас. Жителей Лексингтона это вполне устраивало. Они получили совершенно белый матч, которого, вероятно, и хотели. Это была выставочная игра, а такие матчи для клуба прежде всего были способом заработать деньги. Надо отдать Реду должное: в отличие от того, с чем я сталкивался в колледже, во время наших поездок на Юг он никогда не занимался социальными экспериментами: «Давайте сделаем это для чернокожих», или «Давайте сделаем это для евреев», или «для белых». Никакой социальной инженерии. Это была одна из главных причин, почему я мог ему доверять и уважать его. С другой стороны, тебе не нужен друг, которого приходится причислять к лику святых, потому что в его отражении ты увидишь все недостатки собственного характера.

Было и ещё кое-что, чего тогда обо мне почти никто не знал. Когда мне было десять лет, я прочитал книгу по истории чернокожих о революционном гаитянском правителе по имени Анри Кристоф. Меня поразило, что он построил на скале на Гаити огромную крепость, чтобы защищать свой народ от белых работорговцев и европейских колонизаторов. Эта крепость стоит до сих пор. Но особенно меня впечатлило, что автор книги написал: «Эта крепость — единственный памятник в Западном полушарии, построенный чернокожим человеком». Он не употребил слово «негр». Он написал «чернокожий человек». Я впервые услышал это выражение, и оно мне понравилось.

Но автор также писал, что в те времена белые американцы обычно считали, будто африканским рабам лучше жить рабами в Америке, чем свободными людьми в Африке. Помню, я подумал: «Как можно такое говорить?» Я не мог этого принять, потому что считал, что кредо Америки — «Свобода!» Я только начинал понимать, что для многих американцев оно скорее звучало так: «Свобода для нас, но не для вас!» Анри Кристоф мгновенно стал одним из моих героев. К тому времени, когда в двадцать пять лет я впервые отправился в Африку и мне довелось встретиться с некоторыми лидерами освободительного движения в той части континента, которую я называл Чёрной Африкой, я уже называл себя чернокожим.

Поэтому, когда на Юге происходили подобные расовые инциденты, я не воспринимал это как то, что со мной плохо обращаются: если воспринимать это так, ты сам превращаешь себя в жертву. Моё отношение было скорее таким: «Ладно. Значит, вы хотите вот так? Хорошо!» В Кентукки, когда Сэм Джонс сказал, что в ресторане не обслуживают цветных, какая-то часть меня мгновенно отстранилась от происходящего, и я просто подумал: «Ладно. Пора поесть. Но здесь я еды не получу. Значит, поеду домой. Там-то я точно смогу нормально поесть». Возможно, это звучит странно, но в тот момент я совершенно не чувствовал себя угнетённым. Я чувствовал себя голодным чернокожим человеком, которому хотелось домой, а не очередной разгневанной жертвой — «негром».

У этой истории есть продолжение, случившееся много лет спустя. Два года назад глава ассоциации выпускников Prairie View College, учебного заведения для чернокожих неподалёку от Хьюстона, организовал несколько благотворительных мероприятий. Для одного из них он пригласил моего друга, бывшую звезду бейсбола Джо Моргана, и меня провести с выпускниками благотворительную встречу в формате вопросов и ответов. Накануне вечером за ужином президент ассоциации сказал мне:

— Билл Расселл, вы даже не представляете, какое влияние оказали на мою жизнь. Огромное влияние.

— Как?

— Когда вы отказались играть в Лексингтоне, штат Кентукки, я там учился. Когда вы сказали белым жителям Лексингтона: «Вы не можете делать со мной всё, что вам вздумается», они начали немного иначе смотреть на чернокожее сообщество.

— Я этого не знал.

— Я никогда не думал, что встречусь с вами. Но всю взрослую жизнь хотел сказать вам спасибо.

Я сказал:

— А я всего лишь поступил как сын своего отца!

Когда я это сказал, мне вспомнилась одна ночь много лет назад, когда мой очень близкий друг Джим Браун позвонил мне в три часа ночи — он и сейчас частенько так делает — и сказал:

— Пару недель назад я встретил твоего отца, потом думал о тебе и хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

— Да ты вообще ни хрена собой не представляешь!

Я сказал:

— Ну, я-то это знал. А ты как догадался?

И расхохотался своим громким смехом.

Он сказал:

— Всё это время я думал, что ты какой-то необыкновенный человек, взявшийся неизвестно откуда. Но после встречи с твоим отцом понял: ты просто сын своего отца.

Для меня это был огромный комплимент, потому что Джим понимал, какие принципы отстаивал мой отец и что он значил в моей жизни. Ред тоже это понимал. Более того, думаю, на том этапе наших отношений он был бы разочарован, если бы я поступил иначе.

Вернувшись в Бостон, Ред рассказал Уолтеру Брауну о случившемся. Уолтер созвал пресс-конференцию и публично заявил: «Я прошу прощения у своих игроков. Я не должен был допустить, чтобы такое произошло». На следующий день об этом написали все газеты. Позже я сказал Реду, что оценил его решение поехать с нами в аэропорт. Я воспринял это как знак уважения. Помню, тогда я подумал о словах отца: «Ты должен признавать и принимать другие племена и никогда не говорить: „Моё племя умеет делать это, значит, оно лучше твоего“». Не уверен, но, возможно, тогда я поделился этой мыслью с Редом.

Мы больше никогда не возвращались к тем случаям. Но со временем я понял, что не ошибся в Реде. Он действительно понимал, почему я протестовал в Шарлотте и почему нам пришлось уехать из Лексингтона. Он показал это прежде всего тем, что не пытался навязать нам свою точку зрения, а затем внёс необходимые изменения, чтобы нам больше никогда не пришлось сталкиваться с подобной ерундой. Вскоре мне стало ясно, что одно из лучших качеств Реда заключалось в том, что он всегда осмысливал важные ситуации, чтобы знать, как поступить, если подобное когда-нибудь повторится. Для себя — не ради спасения человечества.

Так он и жил: он был готов совершенствовать себя точно так же, как стремился совершенствовать свою команду. Для меня всё это было убедительным признаком того, что однажды с этим человеком у меня может сложиться настоящая и прочная дружба.

Любишь читать про баскетбол? Подписывайтесь! t.me/basketpolka https://www.sports.ru/tribuna/blogs/basketpolka/

И тогда, и сейчас дружба всегда была для меня одной из самых важных вещей в жизни. Мне встречалось немало людей, с которыми я, возможно, хотел бы подружиться, но они не соответствовали моим весьма строгим требованиям. Они просто не умели быть друзьями. Иногда я шучу: «Чтобы пробиться в мой узкий круг друзей, должно случиться идеальное совпадение всех моих требований!» Несмотря на все шансы против этого, Ред Ауэрбах оказался одним из тех немногих людей, с кем у меня сложилась особенная дружба. И главное, что нас сблизило: ещё до знакомства мы оба уже знали, что значит быть другом.

Некоторые считают, что друзья во всём должны быть на равных — иными словами, сколько я получаю от тебя, столько же и ты должен получать от меня. Но это вовсе не обязательно. То, что нужно тебе и что могу дать я, может сильно отличаться от того, что нужно мне и что можешь дать ты. Дружба определяется тем, что вы отдаёте друг другу, а не тем, что получаете друг от друга. Но никакой волшебной формулы здесь нет. В лучшем случае есть несколько ориентиров, которые помогают не сбиться с пути.

Один из самых важных — научиться позволять другому человеку быть твоим другом. Звучит довольно просто, правда? Но на деле это встречается не так уж часто. Для этого нужны желание и готовность узнать о человеке всё, что только можно, понимание того, что прежде всего вы оба люди, и способность позволить ему оставаться самим собой — без всяких условий.

Однажды я разговаривал с близким другом, у которого возникли проблемы в браке. Позже мне довелось поговорить с его женой, и она сказала: «У нас сейчас трудности». Поскольку я уже знал об этом, я спросил: «Можно задать тебе личный вопрос?»

— Конечно. Спрашивай.

— Он тебя любит?

— Да.

— Ты в этом хоть немного сомневаешься?

— Нет.

— А наоборот? Ты его любишь?

— Да.

— И в этом никаких сомнений?

— Никаких.

— Тогда тебе нужно сделать одну вещь. И сделать её можешь только ты.

— Какую?

— Ты должна позволить ему любить тебя.

— Не уверена, что понимаю, о чём ты.

— Он не сможет любить тебя, если ты ему этого не позволишь.

Она всё ещё смотрела на меня с недоумением.

— Он не сможет любить тебя, если ты ему этого не позволишь. Если ты считаешь, что, для того чтобы любить тебя, он должен стать другим человеком, ничего не получится. Ты должна позволить этому парню, который тебя любит, любить тебя таким, какой он есть. Ты не можешь его переделать.

— Никогда ничего подобного не слышала.

Пока она обдумывала мои слова, я немного над ней подшутил:

— Один мой приятель говорит о браке так: «Женщины выходят замуж за мужчин в надежде их изменить. Мужчины женятся на женщинах в надежде, что те никогда не изменятся».

Мы оба рассмеялись. Я знаю, что эта поговорка о браке — типичное мужское клише, и уверен, что она работает в обе стороны. Поэтому я люблю при встрече спрашивать своих женатых и замужних знакомых: «Ну что, переделка уже закончилась?» Если ты способен принять человека таким, какой он есть, и радоваться ему, не пытаясь контролировать или изменить его, у вас могут сложиться по-настоящему прочные отношения.

Очень скоро я понял, что Ред именно так ко мне и относится. Он был старше меня и был моим тренером. Но одно из первых качеств, которые я в нём оценил, заключалось в том, что он никогда не давал понять, будто считает своим долгом меня опекать. Меня бы это глубоко оскорбило. Вопреки тому, во что многие верят до сих пор, он никогда не выставлял себя моим наставником — ничего подобного в наших отношениях не было. Он также никогда не намекал и тем более не говорил, что является для меня кем-то вроде отца: «Ты мне как сын. Я о тебе позабочусь». Я и сам никогда так к нему не относился. Это было бы неуважением к моему отцу.

Когда я приехал в Бостон, я уже был мужчиной, а не мальчишкой, который ничего не знает о жизни. И у меня был лучший отец, о каком только можно мечтать. Мне не нужен был ещё один отец, который станет обо мне заботиться, не нужен был старший брат, наставник или покровитель. Я даже не искал друга — наша дружба возникла сама собой. Мне нужен был тренер. Ред понял это сразу. А главное, я чувствовал, что он принимает меня таким, какой я есть, и ему не нужно подчинять меня своей воле или переделывать, чтобы меня тренировать. Именно на этой благодатной почве со временем и расцвела наша дружба.

Язык нашей дружбы был сдержанным. Я редко употребляю слово «любовь», потому что в нашей культуре оно слишком затёрто. Я предпочитаю говорить «привязанность». Мы с Редом выражали свою привязанность друг к другу поступками, а не словами. На протяжении тринадцати лет площадкой для этого служил баскетбол — именно он подготовил почву для нашей дружбы.

С Олимпийских игр я вернулся в ноябре 1956 года. К тому времени, когда я подписал контракт с «Селтикс», я уже пропустил тренировочный лагерь и первые двадцать пять матчей регулярного чемпионата. К тому же мне пришлось три недели просидеть без баскетбольного мяча в руках, и это меня беспокоило. Когда я наконец приехал в Бостон, то ожидал очередных непростых отношений с тренером. Я по-прежнему держался настороженно и был готов огрызнуться в любой момент: «Если увидите, что я дерусь с медведем, полейте мёдом меня, потому что проблемы будут у медведя!»

Я думал о том, каково будет играть с партнёрами, которые меня не знают, когда состоится мой первый матч и чем всё это вообще обернётся. Я посмотрел одну игру в Бостоне — тогда я впервые в жизни увидел «Селтикс» на площадке, — а потом мы отправились в Нью-Йорк, где в пятницу вечером я посмотрел ещё один матч. После этого Ред сказал, что в воскресенье я дебютирую в игре, которую будут показывать по телевидению. После столь долгого простоя я понимал, что вряд ли буду выглядеть хорошо: я был не в форме.

В воскресенье, переодевшись в игровую форму, я немного нервничал — в голове крутилось слишком многое, хотя, разумеется, я держал всё при себе. Но, возможно, это всё-таки было заметно — по крайней мере Реду. Когда мы пошли по коридору к арене, где меня впервые должны были представить новым партнёрам уже в форме «Селтикс», Ред сказал:

— Слышал, ты бросать не умеешь. Переживаешь из-за броска?

— Не особо. Но я об этом думал.

— Тогда давай договоримся. Прямо сейчас. Когда в будущем будем обсуждать твой контракт, я никогда не стану говорить о статистике. Мы будем обсуждать только то, победили мы или нет и как ты сыграл. Вот и всё, что меня волнует. Не переживай из-за того, сколько очков наберёшь, — мне на это наплевать. Я хочу от тебя только одного: делай то, что делал всегда. Играй в свою игру. И я не стану рассказывать тебе, как это делать. Просто играй так, как умеешь.

Меня это удивило. За предыдущие три с половиной года ни один тренер не проявлял по отношению ко мне такой мудрости и понимания. Это произвело на меня ещё большее впечатление потому, что в те времена тренеры вообще редко разговаривали с игроками настолько откровенно. Со стороны Реда это был огромный кредит доверия. Подумайте сами: к вам в команду приезжает какой-то парень чуть ли не с другого конца света, и все задаются вопросом: «А он вообще умеет играть?» — потому что по всем общепринятым меркам он вообще ничего не умеет! Для всех я был загадкой — никто не понимал, что со мной делать. Ред ни разу не видел, как я играл в колледже. Всё, что он обо мне знал, было с чужих слов, а отзывы сводились к одному: «Расселл не умеет бросать».

Но в этом как раз и заключалась прелесть подхода Реда. Прошлое его не интересовало. Как выяснилось, Ред, подобно большинству умных людей, понимал: прежде чем верить в чью-то репутацию, всегда стоит разобраться, откуда она взялась — кто её создал и почему. Особенно в спорте, где за человеком может закрепиться ложная репутация и преследовать его всю карьеру. Реда репутации не интересовали. Его волновало только одно: «Что этот парень может дать нашей команде сегодня?»

Конечно, тогда я этого о нём ещё не знал. Поэтому в тот момент я думал, что ему, по сути, нужен игрок, которому не требуется много бросков — может, пять-шесть за матч, — но который неплохо подбирает. В NBA тогда ещё не учитывали блок-шоты — такой статистики вообще не существовало. Никто ещё не понимал, насколько они важны. Наверное, даже Ауэрбах. Но он доверял мнению Билла Райнхарта, а потому решил довериться и мне.

Тот короткий разговор с Редом в коридоре очень ясно дал мне понять несколько вещей. Во-первых, он отбрасывал общепринятые, заранее сложившиеся представления о том, что вообще должен делать центровой. Во-вторых, вместо того чтобы, как другие тренеры, пытаться заставить меня делать то, чего ожидал от меня он, Ред позволял мне делать то, чего я ожидал от самого себя. Иными словами: «Будь собой. Я принимаю тебя таким, какой ты есть». В-третьих, он не только верил, что я знаю, что делаю, но и дал мне свободу заниматься тем, чем никто не позволял мне заниматься со школы: играть в свою игру. Это был наш первый разговор о моей игре, а он уже показывал мне своё отношение: «Я пока недостаточно хорошо тебя знаю. Но я потрачу время, чтобы узнать, и мы разберёмся с этим вместе». Я всё ещё держался настороженно — к такому отношению нужно было привыкнуть, а на это требовалось время, — но ценил его готовность быть настолько открытым. Я подумал: «Какой приятный контраст».

Ещё один разительный контраст я увидел уже в своём первом матче. В начале первой четверти судья свистнул мне помеху мячу на нисходящей траектории. Но никакой помехи там не было — я до сих пор вижу тот эпизод перед глазами. Позже я узнал, что Ред, как и я, терпеть не мог задир — людей такого рода я вообще не переношу. И вот того судью Ред воспринял именно как задира. Поэтому он выскочил к нему и принялся орать и ругаться, как сам любил говорить, «на всю катушку». В итоге получил технический фол. И всё это — ради новичка. Поэтому после игры в раздевалке я специально подошёл к Реду и поблагодарил его: впервые в жизни тренер вот так за меня вступился.

— Хочу поблагодарить тебя за то, что ты за меня вступился.

Он выплюнул размокший кусок сигары.

— Не благодари, — проворчал он. — Это моя работа. Я не могу ждать, что игроки будут сражаться за меня, если сам не буду сражаться за них. К тому же, если каждый раз, когда против нас принимают спорное решение, я буду поднимать страшный шум, в следующий раз они, может, дважды подумают и изменят решение, потому что будут знать: иначе я опять не слезу с их задницы!

Тогда я сразу понял: как мой дед и отец, Ред всегда имел причину для каждого своего поступка. В то время я ещё не знал, что впоследствии это сыграет свою роль в паре неприятных происшествий на Юге. Но то, как в первой же игре он вступился за меня перед судьёй, подсказало мне, что, возможно, этому человеку можно доверять.

Это был многообещающий первый шаг в наших отношениях. Но я всё ещё относился к нему скептически. И по-прежнему находился во власти собственных предубеждений насчёт того, чего следует ждать от тренера. Хотя уж кому-кому, а мне не стоило так мыслить — ведь именно с предвзятыми представлениями обо мне я боролся уже много лет. Но за последнее время накопилось слишком много негативного опыта, чтобы избавиться от него в одно мгновение. Поэтому, когда наши отношения не превратились сразу в противостояние, а Ред, похоже, был готов принимать меня на моих условиях, я не столько обрадовался приятному сюрпризу, сколько решил немного подождать. Я подумал: «Ладно, это хороший знак. Но посмотрим, не случится ли чего дальше».

Мы с Редом были совершенно разными людьми. И всё же мы нашли общий язык в деле, которое оба знали очень хорошо. Нам не требовалось доказывать друг другу, кто из нас лучше. Мы понимали, что должны работать вместе, потому что успех каждого зависел от другого. Ред должен был делать своё дело по-своему, а я — своё по-своему. К счастью, вопрос никогда не стоял «либо так, либо этак». Более того, если бы он не был готов принять мою манеру игры и то, как я держался как мужчина, я вполне мог в итоге поиграть за несколько разных команд. Но мы оба понимали: мой успех делает успешнее его, а его успех — меня. В конечном счёте наш настоящий успех заключался в способности — даже не проговаривая этого вслух — сотрудничать всеми возможными способами ради успеха команды.

Уже через неделю после моего приезда Ред понял, что на площадке я пытаюсь не просто доказать, что умею играть. Он увидел: вопреки всем общепринятым представлениям о том, как должен действовать центровой, я играл совершенно иначе. Я собирался стать главной оборонительной силой профессионального баскетбола, и мы оба это понимали. Ред всегда был тренером, ориентированным прежде всего на нападение. Большинство тренеров с таким подходом попытались бы встроить меня в свою атакующую схему и заставить играть так, как до меня в этой системе играли другие центровые.

Ред этого не сделал. Вместо того чтобы цепляться за неизменную стратегию, по мере того как он узнавал мою игру, он корректировал собственный подход, чтобы использовать мои сильные стороны — прежде всего в защите. Для меня это было комплиментом, но выигрывала от этого вся команда. Меня также удивляло, что его совершенно не беспокоили многочисленные необычные тонкости моей игры, которые я оттачивал годами, — те самые навыки, которые пугали или ставили в тупик двух моих предыдущих тренеров. Его интересовал результат, и, наблюдая за моей игрой, он пришёл к выводу, что эти результаты не случайны.

Ред последовательно придерживался этого принципа: разберёмся по ходу дела и при необходимости подстроимся. За шесть лет до моего появления, когда Ред получил Боба Коузи на специальном драфте, между ними состоялся интересный — и для меня весьма показательный — разговор. После Holy Cross Коузи был местным героем, известным по всей Новой Англии благодаря своей невероятной работе с мячом, в том числе передачам из-за спины и между ног, которых тогда не делал практически никто — кроме Маркуса Хейнса из «Глобтроттерс», да и у него это было прежде всего частью шоу. В первый год Коузи в «Селтикс» он раздавал множество таких эффектных, почти цирковых передач. В какой-то момент он решил спросить Реда, не возражает ли тот.

— Куз, мне плевать, как ты отдаёшь передачу. Хочешь — хоть через задницу её пропускай. Только убедись, что кто-нибудь её поймает.

Для Реда имел значение только результат — каким способом ты его добился, его не волновало.

Сказать, что Ред Ауэрбах был исключительно уверен в себе, — значит сильно преуменьшить. Он обожал играть в джин-рамми. Я не припомню никого, кто регулярно выигрывал бы у Ауэрбаха большие деньги в джин. Причина заключалась в том, что он был математиком высочайшего уровня. Он прекрасно понимал эффективность уравнений, особенно когда речь шла о решении задач. Только в баскетболе вместо чисел Ред подставлял в эти уравнения людей: берём вот этих людей, соединяем это с этим, то — с тем, и вот так получаем ещё одну победу.

Например, по ходу сезона Ред начал давать мне отдых ровно на две минуты в конце первой четверти. Я садился на дальний край скамейки, но он неизменно орал:

— Расс! Тащи свою задницу сюда, ко мне!

Он хотел делиться со мной тем, что видел на площадке со своей точки обзора на скамейке. Он никогда не объяснял, зачем это делает, но я прекрасно понимал. Он давал мне информацию, которую я не мог получить, находясь на площадке на позиции центрового, — иными словами, помогал мне совершенствовать свою игру, не пытаясь приказывать мне или силой загонять в жёсткую систему.

Эти несколько минут рядом с Ауэрбахом были совсем не обычными. Это напоминало трёхмерное кино: всё неслось на тебя с такой скоростью, что ты едва успевал реагировать. Однажды вечером я сидел рядом с ним, и один из наших игроков забил. Соперник ввёл мяч из-за лицевой, и Ред вдруг сказал:

— Чёрт!

Я сразу насторожился.

— Что? Ничего же не происходит.

— Сейчас тот парень получит открытый бросок!

Я поднял глаза и увидел, как один из соперников мчится по дальней боковой линии. И точно: ему отдали мяч, и он получил открытый бросок. Ред увидел всё это ещё до того, как комбинация начала складываться.

— И что, чёрт возьми, ты там увидел?

По сути, он ответил:

— Вот этот парень обычно делает это, тот — вот это, защита реагирует вот так, значит, тот парень останется совершенно свободным.

Во время матчей он постоянно просчитывал подобные вещи в голове — не ради развлечения, а чтобы находить для нас всё новые способы побеждать. Для меня трудно было придумать что-нибудь лучше.

В другой раз я снова сидел рядом с ним, и Ред вдруг буркнул:

— Чёрт! Проиграем 125:123!

А матч ведь только начался — прошло минуты четыре, не больше. Когда всё закончилось, на табло было 125:122.

— Да чтоб тебя, Ред. Какого чёрта ты это знал?

— Во второй половине, когда обе команды устанут, произойдёт вот что. Когда игроки устают, первым делом они начинают экономить силы в защите...

И дальше он продолжал объяснять и объяснять. Он включил влияние усталости в какое-то сложное уравнение, по которому вычислил итоговый счёт, и, хотя играть оставалось ещё больше сорока минут, вывел свою собственную формулу:

Ауэрбах = mc².

Я восхищался не только тем, как Ред просчитывал игровые ситуации, но и тем, как он относился к своим игрокам. Его не интересовало, как держать нас под контролем. Он хотел помочь нам стать лучше, как команда. И тон задавал сам: всегда относился ко всем в клубе как к коллегам, каждый из которых заслуживал одинакового уважения. Одним из проявлений этого уважения было то, что перед матчем он начинал разговор с вопроса, что мы сами хотим делать в нападении сегодня. Для меня и это было в новинку — ещё одна черта гения Реда, благодаря которой я всё больше ему доверял. Забавно, однако, что на публике Реда считали таким деспотом, что рядом с ним Винс Ломбарди выглядел чуть ли не мальчиком из церковного хора. Но на самом деле Ред был совсем не таким. Он тренировал взрослых мужчин и прекрасно понимал, в чём заключаются обязанности и ответственность человека, который тренирует взрослых мужчин. Когда считал нужным, он спуску нам не давал. Однажды репортёр спросил его: «Как вам удаётся ладить со всеми этими звёздами?» Ред ответил: «Их десять, а я один. Вот пусть они со мной и ладят». Я бы и сам рассуждал точно так же. Но даже когда Ред был с нами жёсток, он всегда спрашивал наше мнение. Более того, большинство людей никогда не знали о Реде одной вещи: он уважал то, что каждый в команде разбирался в своём деле не хуже него.

Когда он говорил с нами о тактике, то обычно в кругу говорил примерно так: «Я не знаю всего. Я не могу выйти на площадку и сделать это за вас. Это должны делать вы и тем самым помогать мне. Но вот как, по-моему, нам стоит играть. А вы что думаете? Мне важно знать ваше мнение, потому что от стратегии не будет никакого толку, если вы сами в неё не верите». Для меня это был совершенно новый подход. Во-первых, тренер чего-то не знает? В те времена тренеры никогда в таком не признавались — чего-то не знал всегда игрок. Во-вторых, тренер спрашивает, что мы думаем? Невиданное дело. Здесь Ред был уже не просто интересным тренером — он был интересным человеком. Для меня это подходило идеально, потому что я и так всегда говорил то, что думаю, хотя предыдущим тренерам это обычно очень не нравилось. А теперь меня самого просили высказать мнение!

Так Ред узнавал своих игроков и понимал, что каждый из них может дать команде. За мной он, конечно, наблюдал особенно внимательно, но поначалу не совсем понимал, что со мной делать. Я с ним этого не обсуждал. Не объяснял ему свой метод — просто выходил на площадку и делал своё дело. Одним из ключей к нашим отношениям было то, что многое друг о друге мы узнавали через наблюдение, разговоры, умение слушать и просто постепенно впитывая друг друга. Возможно, в таком способе было больше честности и содержания, чем можно получить из любых прямых разговоров.

Через некоторое время, наблюдая за Редом, я понял несколько важных вещей. Его целью было делать всё возможное, чтобы его команда выигрывала, и моей целью было то же самое. Я понял, что могу помочь ему добиться своего, а он может помочь мне добиться моего, если мы будем работать теснее. Ред уважал каждого игрока таким, какой он есть, и выслушивал каждого отдельно. Но, строго говоря, одинаково со всеми он не обращался. Он понимал, что все мы разные: у нас разные контракты, разные физические и умственные способности, разный характер, привычки и способы подготовки. Кроме того, ему приходилось учитывать и наши разные личные интересы. В профессиональном баскетболе никогда не бывает достаточно игровых минут и бросков, чтобы удовлетворить всех в каждом матче. Мы изначально не были одинаковыми игроками, поэтому такое понимание «равенства» в команде бесполезно. Ред это знал.

Он был блестящим математиком и не менее блестящим психологом. Как психолог, Ред в основном слушал своих собеседников. Так он получал больше информации о своих игроках и их целях. Я так часто видел, как он это делает, что, когда он разговаривал со мной, я всегда понимал, что он делает. Он не оценивал мои потребности — они не имели значения. Он не спрашивал себя: «Что из себя представляет этот человек?» Он спрашивал: «Как я могу помочь этому парню внести свой вклад в работу команды?» Я очень рано это усвоил. Он слушал, мотивировал и давал нам возможность проявить себя, что в конечном итоге способствовало развитию нашей карьеры.

Большинство людей никогда не знали о Реде ещё одной вещи: он любил делать то, что я называю «маленькими проявлениями доброты». Однако зачастую это происходило неожиданно. Он никогда не афишировал это и не говорил: «Вот что я для тебя делаю». Он просто делал. В начале 1960-х один из наших форвардов, Джим Лоскутофф, так серьёзно повредил колено, что ему понадобились две операции. Когда Лоси вернулся к тренировкам после второй операции, он, естественно, боялся по-настоящему нагрузить колено. Врачи сказали Реду, что, если Лоси не будет жёстко разрабатывать колено и не разрушит образовавшуюся рубцовую ткань, его карьера закончится. Но Лоси не решался работать настолько интенсивно: было очень больно, и он боялся снова травмироваться. Тогда Ред придумал небольшое упражнение, которое назвал «Принеси». Сам он вставал на линии штрафного спиной к Лоси, стоявшему под кольцом, и бросал мяч то в одну, то в другую сторону, крича: «Чтобы больше одного раза не отскочил!» Лоси приходилось изо всех сил бежать за каждым мячом и нырять на паркет.

Так продолжалось пару недель. Поначалу, наблюдая за этими изнурительными занятиями, я не понимал, что происходит. Ред казался непривычно жестоким, потому что Лоси смертельно боялся снова повредить колено. К тому же каждый раз, когда он нырял за мячом, на деревянном паркете у него появлялись болезненные ссадины. Лоси начал ненавидеть Реда за эти мучения. Он говорил: «Когда закончу карьеру, клянусь, вернусь сюда и задушу его за это!» А потом однажды рубцовая ткань наконец разошлась, вместе с ней ушли боль и страх, и это продлило карьеру Лоси. Так что «жестокие» тренировки Реда с «Принеси» на самом деле были блестящими маленькими добрыми поступками, только замаскированными.

С самого начала Ред тренировал меня через наблюдение, умение слушать и разговор. Он быстро понял, что я очень закрытый человек, говорю мало и чувствителен к тому, как со мной разговаривают. Поэтому, когда мы садились что-то обсуждать, в комнате больше никого не было. Это всегда был личный разговор один на один, и я очень ценил это как знак уважения. Он не давал понять, что обладает надо мной властью, поэтому не было никакого давления, к которому я привык: никаких «Вот так я хочу, чтобы ты играл» или «Я тренер, и ты будешь делать, что я говорю». Более того, за все годы нашей совместной работы он ни разу ничего мне не приказал. Его подход был таким: «Как нам сделать это вместе?» Он исходил из мысли: «Расселл — хороший игрок. Что я могу сделать, чтобы помочь ему выигрывать матчи?» Этого уже было бы достаточно. Но он шёл дальше: «Это человек, который мне нравится и которого я уважаю».

Когда мы начали лучше узнавать друг друга как игрок и тренер, он стал задавать мне вопросы о баскетболе. Так он оценивал мою психологию, темперамент, что мной движет и что мне нужно, чтобы играть как можно лучше. Он никогда не садился со мной и не говорил: «Давай обсудим твою философию игры». Но он очень старался, чтобы все наши разговоры были на равных: «Что думаешь об этой комбинации? Сработает?» Мы практически никогда не разговаривали как тренер и игрок. Мы всегда разговаривали как мужчины. Для него это было очень важно, и он понимал, что для меня — тоже.

Можно сказать, что мы относились друг к другу как к равным, но я стараюсь избегать слов «равный» и «равенство». Иногда в них слышится намёк на то, что человек, который каким-то образом считает себя выше, великодушно терпит рядом с собой человека «ниже». Получается почти самодовольно: «Как либерально с моей стороны считать тебя равным!» А это уже само по себе подразумевает неравенство, потому что не признаёт другого человека просто человеком. За все наши отношения с Редом не было ни малейшего намёка на то, что он снисходительно обращается со мной как с «равным», будто делает мне особое одолжение, которым вправе распоряжаться. Поэтому вместо того чтобы говорить, что мы работали вместе как равные, я всегда называл нас «коллегами». У нас была работа в «Селтикс», и в рамках этой работы у каждого было своё задание, но, чтобы всё получилось как надо, мы были нужны друг другу.

Даже став коллегами, мы не превратились в друзей в какой-то один день. Для этого понадобилось тринадцать лет совместной работы — вдумчивой и осознанной — ради цели, которой мы оба хотели достичь. За это время мы поняли, что разделяем одни и те же базовые ценности — как профессионалы и как мужчины — и что можем помогать друг другу и принимать помощь друг от друга. Мы никогда это специально не анализировали и не обсуждали. Просто постепенно научились чувствовать друг друга и позволили отношениям идти своим чередом.

Вот один тонкий пример из самого начала. Однажды днём в мой первый сезон мы с Редом вместе вышли из Boston Garden после тренировки. К Реду поспешил взволнованный парень и сказал: «Вы Ред Ауэрбах! Тренер „Селтикс“! Я ваш большой поклонник! Вы отличный тренер! Подпишете?» Он протянул Реду программку «Селтикс», и тот расписался. Потом парень протянул её мне. «На, — сказал он. — Ты тоже подпиши». Я огрызнулся: «Чушь! Со мной так разговаривать нельзя!» — и ушёл. Моя реакция шла ещё из детства: я не позволю никому навязывать мне свою волю.

Другой тренер мог бы быть шокирован и осудить игрока за то, что тот так грубо огрызнулся на болельщика, особенно на публике. Но только не Ред. Он отнёсся к этому совершенно спокойно, и никаких последствий для меня не было. Для меня это означало одно: «Ред уверен в себе и чувствует себя в своей шкуре так же комфортно, как я — в своей». Мы никогда не обсуждали тот случай. Но Ред любил рассказывать эту историю во время своих выступлений, потому что она неизменно вызывала смех. Я не привык к такой уравновешенности со стороны тренера. И подумал, что, возможно, это ещё один признак того, что он принимает меня на моих условиях, хотя пока толком меня не знает.

В своей профессии мы оба были страстными, целеустремлёнными и полностью сосредоточенными на результате. За её пределами оба по природе держались немного отстранённо и не отличались особой общительностью. Ни один из нас легко с людьми не сходился. Поэтому, поскольку наша связь возникла благодаря баскетболу, вне площадки мы проводили вместе совсем немного времени и редко разговаривали на общественные темы. Мы считали, что к нам это отношения не имеет. У него была семья, у меня была семья. У него был свой круг друзей, у меня — свой, и это были совершенно разные люди. Одной из главных страстей Реда был джин-рамми. После того как я стал капитаном команды, мы, наверное, сыграли друг с другом тысячу партий, но я ни разу не участвовал в его еженедельных играх в загородном клубе.

За пятьдесят лет нашей дружбы мы так и не узнали многого о личной жизни друг друга. Мы никогда не обсуждали то, чем не хотели делиться. Не задавали личных вопросов из любопытства и не лезли в чувствительные темы. Он не рассказывал мне, как родители воспитывали его в Нью-Йорке, а я многого не рассказывал ему о собственном детстве. Ни один из нас не знал, республиканец другой или демократ. Я не знал, ходит ли он в синагогу, а он не знал, хожу ли я в церковь. Большинству людей это, возможно, покажется странным, но для нас это было совершенно естественно. Мы были такими, и нас это устраивало.

Важной частью фундамента нашей дружбы было то, что мы ничего не хотели друг от друга, кроме самой дружбы. Поэтому нам не требовалось рассказывать друг другу о себе всё. Это было скорее как если бы мы говорили: «Ты здесь, рядом, — и этого достаточно». Мы оба понимали, что действительно важно — и в баскетболе, и в жизни, — а что значения не имеет. Именно так мы и преодолевали наши различия.

Ещё одно качество Реда, которым я восхищался, — а это очень важная часть того, что значит быть мужчиной и быть другом, — заключалось в его умении слушать. Если я говорил ему что-то важное для меня, например как игрок, он не просто внимательно слушал, но впитывал услышанное, а потом действовал с учётом этого, пытаясь каким-то образом помочь мне или команде. На самом деле лучшего слушателя я в жизни не встречал. В этом и заключался один из секретов его успеха: прекрасные уши. Именно слушая, он впервые понял, что большинство вещей мы воспринимаем одинаково. Ещё одним важным элементом было то, что всё, что Ред делал по отношению ко мне, было продуманным. Обычно друзья время от времени срываются и говорят или делают что-нибудь грубое или невежливое. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда Ред сказал или сделал по отношению ко мне что-то грубое или невежливое. Он всегда обращался со мной чутко и осторожно, потому что дорожил моим уважением.

В настоящей дружбе бывают подъёмы и спады. Со временем другой человек неизбежно будет делать вещи, которые тебе не нравятся. Но это скорее холмы, а не горы. Ты просто говоришь себе: «Я бы и не хотел, чтобы было иначе, потому что он такой человек». Другому не нужно поступаться собой или что-то в себе менять, чтобы быть твоим другом. Нельзя строить дружбу на иллюзиях. Свою формулу дружбы я выражаю так: как твой друг я стремлюсь к тому, чтобы моя дружба положительно влияла на качество твоей жизни. Если мне это удастся, это улучшит и качество моей собственной жизни.

Ещё одной важной составляющей наших ранних отношений, благодаря которой мы так хорошо сошлись, стало открытие, что главным общим интересом для нас была трудовая этика. Мы оба были ориентированы на результат — наше самолюбие удовлетворяла хорошо сделанная работа. Я пришёл туда чего-то добиться и точно знал чего. Он тоже пришёл туда чего-то добиться и тоже точно знал чего. К счастью для нас обоих, мы поняли, что наши главные профессиональные цели полностью совпадают: выигрывать чемпионаты. Ред ценил моё отношение к работе, которое я перенял у отца. Когда мне было лет шесть, отец усадил меня и сказал: «Сынок, я не знаю, кем ты станешь, когда вырастешь. Но вот о чём я хочу, чтобы ты всегда помнил. Если устраиваешься на работу и тебе платят два доллара в день — дай им работы на три доллара. Потому что, если они платят тебе два, а ты даёшь им три, значит, ты для них ценнее, чем они для тебя. И если ты всегда будешь так поступать, то сможешь посмотреть любому человеку прямо в глаза и послать его к чёрту. Потому что ты работал, а он платил». Именно с таким отношением к работе я пришёл к Реду Ауэрбаху и в «Селтикс».

Одним из поворотных моментов моей карьеры и моих отношений с Редом стал двенадцатый матч моего дебютного сезона — в Сент-Луисе. Первые одиннадцать матчей я выходил со скамейки. А здесь впервые оказался в стартовой пятёрке. Перед игрой Ред спросил Коузи, который тогда был нашим капитаном:

— Что думаешь, Куз?

Коузи ответил:

— Меня будет держать Слейтер Мартин. Я могу опуститься с ним в низкий пост и либо набрать на нём фолы, либо получить много лёгких бросков.

Я был всего лишь новичком, но идея мне не понравилась. Если разыгрывающий уходит в низкий пост, где обычно играет центровой, все остальные оказываются не на своих местах и просто стоят без дела — это очень плохой баскетбол. Но Коузи всё-таки пошёл в пост, а я оказался не у дел и торчал где-то в стороне, пока Слейтер Мартин его там мутузил. Судьи при этом фолов не свистели, так что нас просто разносили. В следующем тайм-ауте Билл Шерман предложил сам уйти в пост против своего защитника. И я снова оказался не на своём месте, стоял без дела и уже по-настоящему злился, потому что у Шермана результат получился ровно тот же.

Ко второй четверти мы проигрывали примерно восемнадцать очков, и Ред взял очередной тайм-аут. В те годы игроки «Селтикс» во время тайм-аутов никогда не садились — мы всегда стояли вместе в кругу. Но я отошёл к скамейке и сел. Все посмотрели на меня, пока Ред наконец не спросил:

— Расселл! Почему ты не в кругу?

— Я играю центрового. А сегодня центрового играют все остальные. Мне не обязательно стоять в кругу, чтобы понимать, как не мешаться у них под ногами.

В те времена новички не разговаривали с судьями и уж тем более не перечили тренерам. Новичков тогда ещё вообще не считали полноценными людьми. Но Ред несколько секунд подумал и сказал:

— Ладно. Центрового играет только Расселл.

Вот так просто. Я был совершенно ошеломлён. Ни один другой тренер в лиге не поступил бы подобным образом. Любой другой сказал бы:

— Подними задницу со скамейки, иди в раздевалку и переодевайся! Здесь я тренер!

Но теперь сам Ред оказался в очень непростой ситуации. Рядом стояли ещё девять игроков и слышали весь наш разговор. Как они отреагируют на то, что он вот так мне уступил? Не подорвёт ли это его авторитет в команде? Всё это ему пришлось учитывать мгновенно, прямо на месте. Его ответ показал мне, что Ред принял решение: «Расселл — лошадь, на которую я ставлю». Для меня это был критически важный момент — именно тогда наши отношения начали по-настоящему строиться. А что, если бы Ред счёл меня наглым, конфликтным или подрывающим его власть? Это легко могло закончить мою карьеру в «Селтикс», толком не дав ей начаться. За мной могла закрепиться репутация проблемного игрока, и меня потом гоняли бы из команды в команду.

Но решение Реда не имело отношения ни к его самолюбию, ни к моему. У нас обоих эго было устроено одинаково: если его команда выигрывает чемпионат — значит, он великий тренер; если моя команда выигрывает чемпионат — значит, я великий игрок. Ему не нужно было доказывать, что именно он здесь тренер. Ему не нужно было переделывать меня, чтобы получить от меня максимум. Его волновало только одно: «Как я могу помочь этой команде победить?» И это никогда не менялось.

До конца той выездной серии центрового всегда играл только я. И это стало для меня ещё одним сигналом от Реда: он ценил мой взгляд на игру и понимал мою ценность для команды. А у меня появилось ещё больше желания отвечать ему тем же.

Никто об этом не знал, но я очень внимательно изучал особенности игры всех своих партнёров — их сильные и слабые стороны, чтобы понимать, как помочь каждому играть лучше. В нападении я использовал своё умение пасовать, отдавая мяч каждому именно туда, откуда ему было удобнее всего бросать. Чем лучше я пасовал, тем чаще мы побеждали. Но получалось у меня это настолько хорошо, что в какой-то момент мне вообще перестали давать мяч. Меня это раздражало, но я ни разу об этом не заговорил. Да и не пришлось — Ред сразу заметил проблему. Он понял, что придумал комбинации для всех игроков команды, кроме меня. Он также знал, что в любой команде существует своя иерархия по количеству бросков. Есть первый номер по броскам, второй, третий: этому положено столько-то попыток, этому — столько-то, этому — столько-то. Остальным достаётся то, что осталось. А поскольку до моего прихода у нас больше всех бросали Коузи, Шерман и Хейнсон, Ред понимал, что меня они, скорее всего, отправят в категорию тех, кому достаются объедки. И он, как и я, понимал: если мы хотим стать чемпионской командой, я должен принимать активное участие во всём, что происходит на площадке.

Поэтому на первой же тренировке после возвращения из поездки в Сент-Луис Ред объявил:

— Я добавляю ещё одну комбинацию.

Он рассуждал примерно так: «У нас есть этот центровой, и он довольно хорош. Как нам этим воспользоваться?» В итоге рассчитанное им уравнение превратилось в комбинацию, специально предназначенную для моего броска. Мы назвали её «Шестёркой» — по номеру на моей форме. Но вместо того, чтобы просто навязать её мне, Ред работал со мной как с коллегой.

— Ладно, Расс, — сказал он. — Ты центровой. Нам нужно, чтобы ты чаще бросал. Эта комбинация тебе подойдёт?

Он разобрал её с нами, мы включили её в наш игровой арсенал, и я стал получать больше возможностей для броска.

Я три года играл в колледже, потом выступал за олимпийскую сборную — и ни в одной из этих команд не было ни одной комбинации, рассчитанной на мой бросок. Ни одной, где кто-нибудь сказал бы: «Так, давайте выведем Расселла на бросок». Такого просто не существовало. Никто никогда не говорил: «Дайте мяч большому». Поэтому все рассуждали примерно так: «На него не разыгрывают комбинации. Значит, он, наверное, не умеет бросать». А теперь у меня появился тренер, который действительно хотел, чтобы я бросал. И самое интересное заключалось в том, что это не было для меня какой-то «наградой» и не означало: раз я новичок, нужно почаще давать мне мяч. Всё дело было в глубоком понимании Редом человеческой психологии — особенно того, как столь разные и столь успешные люди могут наиболее эффективно работать вместе.

Ред понимал, что психологически каждому игроку необходимо бросать в каждом матче — независимо от того, хорошо он бросает или плохо. Одному нужно двадцать бросков за игру, другому достаточно двух. Он внимательно следил за нами — за нашей сосредоточенностью, языком тела, — выискивая малейший признак того, что кто-то думает: «Мне сейчас нужен бросок». И стоило ему это почувствовать, если партнёры сами не замечали, он со скамейки назначал комбинацию, чтобы этот игрок получил возможность бросить. Я заметил это ещё в дебютном сезоне и поражался его проницательности. Я понимал, что он делает, потому что и сам замечал многое из того же.

Например, когда Билл Шерман доходил до своего порога «мне надо бросить», его бросковая рука начинала дрожать, словно у наркомана во время ломки. Никто другой этого не замечал — даже Ред. Поэтому я подошёл к Шерману и сказал:

— В следующий раз, когда назначат мою комбинацию, встань вот там.

Когда разыграли мою комбинацию, он занял это место, я отдал ему мяч, и он забил. После этого рука у него дрожать перестала.

В каждом матче после поездки в Сент-Луис Ред продолжал закреплять этот новый подход, пока тот не стал частью командной культуры. Если какое-то время никто не давал мне мяч для броска, Ред кричал со скамейки:

— Шесть!

Или во время тайм-аута говорил что-нибудь вроде:

— Так, Расселл задницу рвёт, добывая нам подборы и создавая броски. Давайте и большому дадим побросать.

Я понимал, что во время каждого матча он постоянно оценивает каждого из нас, пытаясь найти любую мелочь, которая поможет нам победить. Я был новым элементом, поэтому моё уравнение он всё ещё рассчитывал. Перед ним был высокий худой парень, который играл совсем не так, как остальные центровые, но при этом мог достаточно жёстко действовать на своей позиции, чтобы против других больших центровых у нас больше не было дырки в середине — теперь там тоже появилась сила.

И теперь Ред приходил на каждую тренировку с одной мыслью: «Так, давайте выясним, в чём сильные стороны этого парня». Именно тогда у нас с Редом и командой началось то, что я называл «периодом переговоров». Происходило это примерно так. На тренировке Ред спрашивал меня:

— Расс, а что ты теперь хочешь делать с «Шестёркой»?

Для меня это было впервые — тренер спрашивал, что хочу делать я. Ещё интереснее было то, как он почувствовал, что мне хочется добавить к этой комбинации разные варианты. Словно между нами была отдельная телефонная линия — без помех, и мы всегда находились на одной волне.

— Я бы хотел, чтобы партнёры проходили мимо меня под передачи, — сказал я.

Ред подумал и ответил:

— Хорошо, давайте организуем Расселлу проходы.

Мы построили комбинацию так, чтобы форвард проходил вплотную мимо меня с одной стороны, а защитник следовал за ним с другой, и их траектории пересекались крест-накрест, словно лезвия ножниц. Ред спросил:

— Хорошо, Расс, куда тебе удобнее, чтобы пошёл первый игрок?

И снова — совместная работа: никакого приказа, просто вопрос, а решение мы принимали вместе.

Мне очень нравилось, как мы всё это делали. Основных комбинаций у нас было всего шесть. Но, постоянно заставляя нас проявлять творческий подход, Ред выстроил систему так, чтобы в каждой комбинации у всех пятерых была своя важная задача. Благодаря этому вся команда была вовлечена в каждый розыгрыш. Он создавал совершенно осязаемые командный дух, гордость и сыгранность и находил столько способов дать каждому внести свой вклад, что находиться внутри этого игрового потока было невероятно увлекательно. Например, примерно через десять матчей после того, как мы начали использовать «ножницы», игроки, проходившие мимо меня, поняли: если им удастся хотя бы на шаг оторваться от защитника, они получат лёгкий бросок из-под кольца, потому что я отлично пасовал. Вот что значит быть на одной волне со своим тренером! Мы с Редом только начинали узнавать друг друга, а уже думали, как близнецы.

Ни один из моих прежних тренеров не замечал моего умения пасовать. Ред увидел его сразу. Но вместо того, чтобы сказать мне об этом или объявить остальным: «Расселл отлично пасует», он незаметно начал подстраивать нападение под это моё качество. В конце концов многие наши комбинации стали зависеть от моих передач. Работая вместе таким образом, мы создавали варианты на основе тех шести базовых комбинаций, пока их не набралось, наверное, около пятидесяти. Большинство из них Ред выстроил так, чтобы использовать мои сильные стороны, и для меня это было огромным знаком уважения: Расселл — лошадь, на которую я ставлю. Это ещё раз убеждало меня, что Ред понимает мои возможности так же, как понимал их я сам. В колледже я никогда толком не понимал, чего хотят от меня тренеры, поэтому разница была как между ночью и днём. Впервые у меня появился тренер, который не просто ценил все мои способности, но и создал систему, позволявшую раскрыть их полностью — на благо команды. Именно такой ответственности я и хотел, потому что командный баскетбол был тем баскетболом, в который я хотел играть.

Ред продолжал разговаривать со мной, слушать меня и наблюдать за мной на площадке — и постоянно замечал то, чего не видел никто другой. А потом включал это в систему:

— Хорошо, Расс, вот ещё одна идея. Такая комбинация тебе подойдёт?

Я мог ответить:

— Я кое-что в ней подправлю. Но да, с ней я смогу работать.

Он начал уважать мои способности и старался помочь мне и всей команде использовать их по максимуму. Для меня главным в этом подходе было то, что не я подвёл его к таким выводам — мы пришли к ним вместе. Он начинал доверять моим инстинктам и уму так же, как я начинал доверять его. Одновременно между нами начала зарождаться дружба, хотя вслух мы об этом не говорили. Свою признательность я выражал тем, что следовал его примеру и старался превращать наши варианты комбинаций во что-то полезное для команды. Однажды на тренировке Шерман подошёл ко мне и сказал:

— Расс, сегодня в «Шестёрке» я бы предпочёл бросать в прыжке. Сделаю так: сначала начну проходить мимо тебя, потом остановлюсь и отступлю на шаг назад. Защитник по инерции пойдёт дальше, а ты поставишь ему заслон, чтобы он не успел вернуться ко мне, и я брошу. Хорошо?

Если это устраивало меня, то устраивало и Реда — при условии, что в игре это работало. А я постепенно начал брать на себя ответственность за то, чтобы оно работало.

В такой зрелой, гибкой и по-настоящему совместной атмосфере мы продолжали развивать наши варианты и всё дальше уходили в творческий баскетбол. Со временем это стало одной из отличительных черт нашей команды: соперник не мог понять, какая именно комбинация сейчас последует, потому что исходная расстановка выглядела одинаково при любом варианте. Очень скоро они обнаружили, что, когда мы начинали, скажем, «Шестёрку», я уже вовсе не был обязан заканчивать её броском. Если защита показывала нужную реакцию, я мог перейти на вариант с «ножницами». Я мог выбрать любой вариант, вытекавший из «Шестёрки», который в данный момент казался мне подходящим, и поэтому соперники никогда не знали, как именно меня защищать. Снова математика Реда: сложные уравнения, сведённые к простому решению.

Вся эта атмосфера почти целиком была создана Редом. В ней сочетались его природная открытость, наблюдательность, понимание психологии, математический гений и готовность позволять игрокам самим развивать свою игру — при условии, что это повышает шансы команды на победу. Этот уникальный метод начал складываться сразу после той первой выездной серии, когда я сказал Реду: «Мне не обязательно стоять в кругу». Позже я любил над этим подшучивать. Я говорил:

— Ред, я твой Мефистофель. В ту секунду, когда ты сказал: «Центрового играет только Расселл», ты продал мне душу!

Я всё яснее понимал, что Ред — не просто человек, которого я могу уважать и которому могу доверять, но и человек, с которым мы, возможно, однажды станем друзьями. Мы были взрослыми мужчинами, которые работали вместе как взрослые мужчины. Как и в дружбе, принятие другого человека — не подарок, которым вы обмениваетесь. Оно рождается из уважения, и в том, что ты принимаешь другого, нет никакой особой «щедрости». Ты просто чувствуешь: именно так всё и должно быть.

Любишь читать про баскетбол? Подписывайтесь! t.me/basketpolka https://www.sports.ru/tribuna/blogs/basketpolka/

Я родился на сегрегированном Юге. Мой отец научил меня, что ради выживания чёрный человек должен понимать белого, но белый человек не обязан понимать чёрного. Так устроена жизнь, если ты меньшинство в собственной культуре. Поэтому, выходя в мир за пределами своей общины, вместе со своими основными ценностями я нёс с собой и определённые расовые уроки, полученные от своей среды. Некоторые называют это инстинктом. Это не инстинкт — это то, чему учатся.

Я никогда не рассказывал Реду истории о том, как сталкивался с расовым невежеством. У нас не было разговоров в духе «моя тяжёлая история хуже твоей». Но чтобы понять, как вообще стало возможным наше общение, важно знать, каким был мой взгляд на мир после окончания колледжа. Именно мой опыт там сформировал мои ожидания от профессиональной жизни.

Когда я учился в Университете Сан-Франциско, между расами постоянно происходило что-то такое, что, мягко говоря, привлекало моё внимание. Я знал от своей семьи, что не обязан с этим соглашаться или принимать это — я должен лишь понимать это. Все эти случаи были связаны с предвзятыми представлениями людей друг о друге. В той или иной форме это происходит с каждым. Ты просто живёшь своей жизнью, и вдруг люди начинают навязывать тебе свои взгляды и ожидания, совершенно не считаясь с тобой. У моего отца для этого было выражение: «маленькие красные вагончики». Он говорил мне: «Когда у людей есть свои собственные заморочки, ты должен понимать: это их маленькие красные вагончики. Это их демоны, с которыми они борются. Они просто пытаются свалить их на тебя».

То, что люди пытались «свалить на меня свои маленькие красные вагончики», было одним из двух главных конфликтов, с которыми я столкнулся в Университете Сан-Франциско. Я считал себя обычным студентом, но в итоге у меня оказалось больше, чем у других, конфликтов и столкновений. Руководство университета постоянно заранее считало меня виновным — нарушителем порядка, бунтарём, человеком, который идёт против системы — и всё это без всякого разбирательства. Но больше всего меня беспокоило то, что именно от меня постоянно требовали извинений, а не от тех, кто на самом деле был виноват. Почему так?

В те годы Университет Сан-Франциско был небольшим иезуитским колледжем только для мужчин, и на всём кампусе училось всего девять чернокожих студентов. Это был первый раз в моей жизни, когда я оказался почти полностью в белой среде. Там было много студентов из маленьких городков долины Сан-Хоакин, которые привезли с собой свои религиозные убеждения, культурные привычки и предрассудки. Многие из них никогда раньше не общались с чернокожими, а некоторые попросту боялись нас — по своим причинам. Иногда этот страх выливался в открытые конфликты. Подобные ситуации накапливались с самого моего детства, и к тому времени, когда я поступил в колледж, они уже серьёзно истощили моё терпение. Если говорить прямо, к двадцати одному году я стал психологически жёстким человеком, который не позволял никому обращаться с собой неуважительно. Держитесь подальше. Опасная зона.

Типичный случай произошёл в общежитии на моём третьем курсе. Один враждебно настроенный парень подошёл ко мне и сказал:

— Эй, парень.

Этим он уже перешёл черту.

— Как тебя зовут?

— Моё имя Уильям Расселл, — ответил я.

Моя мать всегда говорила мне: «Уильям, никогда не позволяй никому называть тебя как-то иначе, чем твоим именем». Я помнил это — и то, как она учила меня стоять за себя, как мужчина.

— Нет, — сказал этот парень. — Я не собираюсь тебя так называть.

— Думаю, тебе стоит.

— Думаю, я придумаю тебе прозвище.

— Не делай этого, — предупредил я его вежливо, но очень твёрдо.

Он ушёл. Через некоторое время вернулся и решил меня спровоцировать.

— Придумал! — сказал он. — Буду звать тебя Снежок.

Очнулся он уже на полу. Я ударил его очень сильно. Он попытался прийти в себя и спросил:

— За что ты меня ударил?

— Я же сказал тебе этого не делать.

Я не был особенно зол — такое неуважение было для меня слишком привычным. Но сам факт, что он спросил, за что получил удар, многое говорил о его представлениях о мире. Чтобы понять это, нужно понимать психологию страны того времени. Тогда белые обычно считали нормальным говорить чёрным всё, что им вздумается. Там, где я вырос, такое поведение было совершенно обычным. Поэтому нужно было уметь справляться с этим как мужчина. Я часто вспоминал слова Махатмы Ганди: «Меня не заботит, насколько последовательны мои слова, меня заботит лишь то, насколько они соответствуют истине, какой она открывается мне». Эти слова всегда находили во мне отклик. Никто не бывает полностью последовательным — мы все люди со своими слабостями. Но мир меняется, и ты не можешь оставаться прежним, когда всё вокруг меняется. В какой-то момент ты должен включиться в этот процесс, понять, что происходит, и меняться вместе с ним. И ты ожидаешь того же от людей, которых уважаешь.

Когда мне было четырнадцать лет и я жил в муниципальных кварталах Окленда, произошёл один случай в бейсболе, который привлёк моё внимание. Он был связан с шортстопом «Бруклин Доджерс» Пи Уи Ризом, белым из Кентукки, и вторым базовым Джеки Робинсоном, который разрушил расовый барьер в высшей лиге. Во время одной игры болельщики и игроки соперника выкрикивали в адрес Робинсона расовые оскорбления. Тогда Риз спокойно подошёл к нему, положил руку ему на плечи и начал разговаривать с ним так, словно они были просто друзьями. Этот жест стал легендарным, потому что белый южанин публично поддержал чернокожего человека, которого так многие ненавидели и боялись — только из-за цвета его кожи.

Я считаю, что поступок Пи Уи был достойным уважения. Но в моё время я никогда не позволил бы кому-то положить мне руку на плечи таким образом, словно говоря: «Ты мой товарищ, всё нормально». Я бы отверг это, потому что никогда не нуждался и не хотел иметь покровителя или защитника. Джеки всегда говорил, что это был один из самых важных жестов в его карьере. И это нормально — для него это было редкостью, чем-то новым. Но к тому времени, когда я вышел на большую сцену, почва уже изменилась. Джеки сделал огромную часть этой работы до меня. Он перевёл нас из пункта А в пункт Б. Поэтому к нам уже нельзя было относиться так, словно мы всё ещё находились в пункте А.

Это было важной частью моего мировоззрения ещё до колледжа. Но хотя Джеки уже менял бейсбол, в Университете Сан-Франциско эти перемены сильно запаздывали. Насколько я мог судить, общее отношение там было таким: если ты чёрный, то что бы с тобой ни сделали, ты должен просто уйти. Но кто это решил? Я всегда понимал, с чем мне придётся столкнуться, но были вещи, которые я никому не позволил бы делать со мной.

Мой сосед по комнате К.С. Джонс относился к таким вещам совершенно иначе. Когда кто-то вёл себя грубо или неуважительно по отношению к нему, К.С. просто говорил: «Это невежество», — и спокойно уходил. Он был очень хорошим человеком, который умел достойно избегать конфликтов, хотя при желании мог бы легко избить любого из своих обидчиков. На первом курсе я, наверное, раз сто слышал: «Почему ты не можешь быть больше похожим на К.С.!»

Другой мой главный конфликт в Университете Сан-Франциско был связан с баскетболом, а точнее — с моим тренером. Я хочу ясно сказать, что он был хорошим, порядочным и справедливым человеком — позже мы даже стали друзьями. Но тогда дело было не в этом. Проблема заключалась в том, что он просто не умел меня тренировать. Он не уважал моё понимание игры и не видел — или не мог увидеть — уровень моих способностей.

Главный конфликт был в том, что он хотел, чтобы я играл точно так же, как центр, который играл у него годом раньше. В те годы почти каждый тренер в стране придерживался стандартного представления о том, как должен играть центровой: медленно перемещаться под кольцо, занимать позицию и набирать очки простыми бросками и подбирать отскоки — игра, ориентированная прежде всего на атаку. Общепринятая защитная философия была такой: хороший защитник никогда не отрывает ноги от пола. Такой подход сразу исключал меня. Я создал свою игру на уличных площадках, и она строилась на защите, основанной на вертикальности. Я постоянно выпрыгивал вверх.

Тот парень, который играл центрового до меня, был хорошим человеком, но наши возможности были совершенно разными. Я был ростом шесть футов десять дюймов, весил двести фунтов, обладал скоростью, координацией и идеальным чувством момента — всё это я развил сам. Я также был членом легкоатлетической команды. Во время тренировочных игр я мог буквально бежать спиной быстрее, чем он бежал вперёд. Как сильный прыгун в высоту, я мог коснуться верхнего края щита и смотреть вниз на кольцо. Он же был ростом около шести футов шести дюймов, весил двести пятьдесят фунтов и, разбежавшись и подпрыгнув изо всех сил, иногда мог коснуться сетки. Поэтому я думал про себя — хотя никогда этого не говорил: «В нашей лиге всего шесть команд. В свой последний год он не попал ни в первую, ни во вторую, ни даже в третью символическую сборную — только получил почётное упоминание. Его команды ни разу не показали положительный баланс побед и поражений. Так почему он должен быть образцом для подражания, если его уже нет, а я здесь, и моя игра гораздо эффективнее?»

Тренер был полон решимости заставить меня играть так, как он считал правильным, а я был полон решимости играть так, как считал правильным я. Когда развивалась атака, я сначала играл горизонтально, оставаясь на ногах. Но когда наступал момент, когда я понимал, что должен вмешаться, я выпрыгивал вверх, чтобы заблокировать бросок и остановить соперника. Я старался делать это незаметно, чтобы не вступать в прямой конфликт с тренером. Одним из моих нововведений стал блок-шот, который полностью изменил защиту в баскетболе. Люди до сих пор спрашивают меня: «Кто научил тебя этому?» Никто. До того, как я начал это делать, я вообще никогда не видел блок-шотов в баскетболе. По моим подсчётам, в колледже я в среднем делал не менее пятнадцати блок-шотов за игру. Часто после них начинались быстрые атаки, что изменило и саму атакующую игру.

Но тренер этого не видел. В моей первой игре за основную команду я заблокировал первые шесть бросков соперника. Тренер отвёл меня в сторону и сказал: «Ты не можешь так играть в защите», — и снова показал, как он хочет, чтобы я играл. Я сделал, как он сказал, и мой соперник сразу же забил три подряд простых броска. Но тренер лишь сказал: «Вот так и нужно играть», — и заставлял меня играть так три года. Он никогда по-настоящему не ценил мой вклад. Например, когда мы занимали второе место в стране, а Кентукки был первым, у нас была игра против Санта-Клары в Сан-Хосе. Если бы мы выиграли, мы бы стали номером один. Незадолго до перерыва мы проигрывали пятнадцать очков, но я бросил почти от центра площадки — и попал. Это придало нам уверенности. В раздевалке в перерыве я не слушал, что говорили. Я думал только о том, как сильно хочу помочь своей команде победить и стать номером один. Я сказал себе: «Хорошо. Я буду играть так, как только могу, и мы выиграем эту игру».

Во второй половине я набрал первые четырнадцать очков. Это были очки, добытые борьбой — простые броски, данки, добивания — и мы догнали соперника и выиграли. Я набрал больше очков, чем вся их команда во второй половине. После игры журналистов пустили в раздевалку, и я услышал, как тренер сказал одному из них: «Это была чисто командная победа. Никто из игроков не выделялся». В тот момент я окончательно потерял к нему уважение. Я подумал: «Он держит в руках молнию в бутылке и не понимает, что это и что с этим делать». Я не винил его. Он был хорошим тренером, добившимся определённого успеха, но он не мог отказаться от своих предубеждений о том, как должна выглядеть игра. Это было типично для того времени. Никто раньше не видел такой игры, как моя, поэтому никто не понимал её. Мне пришлось отбросить его методы и развивать себя самостоятельно. Я не стремился к конфликту — он знал, что я уважаю его как человека. Я не пытался привлечь внимание к себе. Я просто хотел увеличить шансы моей команды на победу. Результат был единственным, что имело значение.

И, думаю, это сработало. На третьем курсе наш результат был 28–1, и мы были лучшей защитной командой страны. В атаке мы набирали в среднем 72 очка за игру, а наши соперники — 52. Я набирал более 20 очков и 20 подборов за игру, и был единственным игроком в колледже, который блокировал броски. В конце сезона 1955 года мы выиграли наш первый национальный чемпионат, и меня признали самым ценным игроком Финала четырёх. Но при этом многие всё ещё не считали меня особенно хорошим игроком. Когда мы вернулись домой, спортивные журналисты назвали лучшим игроком года другого центрового — Кенни Сирса. Он был неплох, позже даже немного поиграл за «Нью-Йорк Никс». Но я был в ярости.

Чиновники лиги понимали, насколько сомнительным был их выбор, поэтому попросили моего тренера, чтобы я выступил на церемонии награждения и поздравил Сирса. Они даже написали текст: «Поздравляю, Кенни. Ты заслужил эту награду. Надеюсь, в следующем году она достанется мне». Я отказался — это было бы нечестно и унизительно для меня. С этого момента я решил: «Я больше никогда не буду обращать внимания на чужие оценки моей игры. Единственное, что имеет значение, — это победы. Если я выигрываю каждую игру, это факт, а не чьё-то мнение. И когда люди будут оглядываться назад, они смогут сказать только одно: он играл не так, как должен был, но он выигрывал».

На последнем курсе мы не проиграли ни одной игры, доведя серию до 55 побед подряд за два сезона, и выиграли второй подряд национальный чемпионат.

Мои трудности с тренерами продолжились и на Олимпийских играх 1956 года в Мельбурне. Открытых конфликтов не было, но олимпийский тренер не проявлял ко мне уважения. Насколько я помню, мы вообще ни разу не поговорили за всё время. Он разделял те же предубеждения о том, как должен играть центровой. Через эту призму он решил, что я лишь седьмой или восьмой игрок команды и второй по силе центровой. Поэтому ему не о чем было со мной говорить. Его метод был прост: он тренер, он знает всё, и игроки должны делать так, как он считает правильным. Пятьдесят лет назад такие тренеры называли себя традиционалистами. Сегодня они называют себя пуристами. Я называл их просто неправыми.

Я рассказываю об этих событиях не для того, чтобы описать трудности студента Билла Расселла. Я рассказываю это, чтобы объяснить, с какими ожиданиями я пришёл к своему первому тренеру в новом мире — в «Бостон Селтикс».

Ред Ауэрбах стал тренером «Бостона» в 1950 году, когда ему было тридцать два, а мне шестнадцать, и я учился в полностью чёрной школе McClymonds в Западном Окленде. Мы даже не знали о существовании друг друга. Мы были максимально далеки друг от друга.

Впервые Ред услышал имя Билл Расселл в 1955 году, на моём третьем курсе, ещё до того, как я привёл свою команду к первому из двух национальных титулов. В декабре того года ему позвонил Билл Райнхарт, его бывший тренер. Ред многому научился у него, включая быстрый отрыв, который тогда ещё не был распространён в профессиональном баскетболе, и очень уважал его мнение. Райнхарт только что видел мою игру на турнире в Оклахома-Сити и сказал: «Вот тот игрок, который тебе нужен. Этот парень сделает тебя чемпионом». Он не объяснил ничего подробно — он был человеком немногословным. Но, как и мы с Редом, он понимал главное.

Ред не стал полагаться только на его слова. С самого начала тренерской карьеры он думал только о победах. Как и я, он был стратегом, новатором и человеком, ориентированным на результат. Его гениальность заключалась в том, что он постоянно искал новые способы сделать свою команду сильнее и обыграть соперников. Как и мой отец, он всегда имел план. В середине 1950-х его главным планом было найти доминирующего центрового. Самой сильной командой того времени были «Миннеаполис Лейкерс» с их центровым Джорджем Майканом, который привёл их к пяти чемпионствам. Победа — вот что двигало Редом. Майкан побеждает. Значит, мне нужен игрок, который сможет победить Майкана. Это было логично.

Когда я получил право участвовать в драфте 1956 года, Ред всё ещё знал обо мне немного. Поскольку Райнхарт так высоко меня рекомендовал, Ред следил за моим последним сезоном и знал, что я привёл Университет Сан-Франциско к очередному чемпионству. Но лично он никогда не видел, как я играю. В те времена не существовало видеозаписей матчей, и разведку приходилось вести любыми доступными способами, главным образом через устные рекомендации. Поэтому Ред начал спрашивать своих коллег-тренеров и бывших игроков, которые видели меня в деле, что они знают о Билле Расселле.

Одним из тех, с кем он поговорил, был бывший игрок «Селтикс» Дон Барксдейл, который жил в Окленде, Калифорния. До профессиональной карьеры Барксдейл учился в UCLA и видел мою игру. Его оценка совпала с мнением Райнхарта: «Это тот парень, который тебе нужен». В итоге Ред решил, что я именно тот игрок, который может помочь ему выиграть чемпионат. Он начал разрабатывать хитроумный план, как обойти две другие команды на драфте и заполучить меня для «Селтикс».

Это было непросто. Первая проблема заключалась в территориальном праве выбора. Это было правило, позволявшее команде автоматически выбрать игрока из своего региона. Руководители НБА в Нью-Йорке ввели это правило, потому что считали, что все лучшие игроки находятся именно там. Ред использовал это право, чтобы выбрать Томми Хайнсона из Holy Cross, но следующий выбор у него был только под седьмым номером. Первым выбирал «Рочестер Ройалс», и следующим шагом Реда было придумать способ не дать им выбрать меня.

Были и другие сложности. Одной из них было личное обещание, которое он дал своему звёздному центровому Эду Маколи. Маколи был родом из Сент-Луиса, где у него дома жил тяжело больной сын. Он всерьёз подумывал завершить карьеру, чтобы быть рядом с ним. Ред пообещал решить эту проблему, хотя не сказал как. Поскольку «Сент-Луис Хокс» имели второй выбор на драфте, Ред придумал план, который одновременно помогал Маколи и приближал его к цели — заполучить меня. Когда я узнал об этом через пару лет, это произвело на меня сильное впечатление.

Сначала он позвонил владельцу «Хокс» Бену Кернеру, человеку, которого он когда-то тренировал и не переносил. Если бы он смог убедить Кернера отказаться от выбора меня, это было бы идеально. Поэтому он предложил Маколи, своего лучшего снайпера, и седьмой выбор «Селтикс» в обмен на право «Сент-Луиса» выбирать вторым. Но Кернер понимал, что Ред оказался в сложном положении, и потребовал больше. Он хотел также получить Клиффа Хейгана, перспективного молодого форварда из Кентукки. В этот момент владелец «Селтикс» Уолтер Браун сказал Реду: «Ты не можешь обменять Эда Маколи! Он наш лучший игрок!» Тогда Ред попросил самого Маколи поговорить с Брауном. Маколи сказал: «Я хочу, чтобы вы обменяли меня в Сент-Луис. Вы сделаете мне одолжение, потому что я смогу заботиться о своём сыне и при этом продолжать играть». Этого было достаточно. Браун был человеком сочувствующим и согласился.

«Сент-Луис» был доволен. Теперь оставался главный шаг — «Рочестер Ройалс». У них был первый выбор, и Ред должен был не допустить, чтобы они сказали: «Рочестер выбирает Билла Расселла». У «Рочестера» уже был Морис Стоукс, великолепный молодой центровой, лучший по подборам в лиге, и Ред решил, что второй центровой им не нужен. Тогда он убедил Уолтера Брауна позвонить владельцу «Рочестера» Лесу Харрисону с необычным предложением. Браун сказал: «Послушай, Лес. Я президент шоу Ice Capades. Если вы не будете выбирать Расселла под первым номером, просто скажите дату, и мы привезём Ice Capades в ваш зал на две недели». Это был пример гениальности Реда — его способности находить нестандартные решения. Он знал, что в межсезонье большие арены часто пустуют. Шоу Ice Capades означало аншлаги каждый вечер и гарантированную прибыль. Харрисон согласился. Он был бизнесменом, и это было выгодное предложение.

Почему я рассказываю эту историю? Потому что, хотя я узнал её только через год, когда мы с Редом ещё только узнавали друг друга, она дала мне важное понимание его характера. Как и я, Ред был абсолютно предан победе и готов идти против общепринятых представлений ради своей цели. Он доверял советам друзей и верил в собственную интуицию. И он использовал нестандартные, ориентированные на результат решения, чтобы добиться своего. То, как он сумел соединить всё это воедино, вызывало у меня восхищение. Это укрепило основу наших отношений.

Впервые я встретил Реда сразу после драфта, когда олимпийская сборная США играла товарищеский матч в Университете Мэриленда. Он пригласил всю команду к себе домой в Вашингтоне после игры. Я немного нервничал, потому что сыграл в тот вечер плохо — что случалось редко — и знал, что Ред и Уолтер наблюдали за мной. Я подошёл к ним и сказал: «Сегодня я сыграл очень плохо. Обычно я играю намного лучше. Это больше не повторится». Спустя годы Ред сказал мне, что тогда он сказал Уолтеру: «Я никогда не слышал ничего подобного от игрока. Обычно они оправдываются — говорят, что виноват тренер или что им не давали мяч. Может, в этом парне что-то есть». Он сказал, что это впечатлило их больше, чем моя игра.

В тот вечер у меня не было особого мнения о Реде. Он был вежлив и доброжелателен. Но моя настороженность по отношению к тренерам уже сформировалась. Если человек, которого я уважал, что-то мне говорил, я был готов слушать и анализировать. Но всё остальное я просто игнорировал. В тот момент я воспринимал себя как интеллектуального толстокожего — человека, которого трудно задеть. Я был уверен, что справлюсь с чем угодно. Я знал, кто я такой, и помнил уроки о том, как выживать и добиваться успеха в враждебном мире, не теряя собственного достоинства. Поэтому, когда я приехал в Бостон, моё отношение было простым: я мужчина. Я сам о себе позабочусь.

Ред Ауэрбах, один из величайших тренеров в истории спорта, умер 28 октября 2006 года. Билл Расселл — пятикратный MVP и звездный центровой команд Ауэрбаха, которые выиграли одиннадцать чемпионских титулов за тринадцать лет, — тогда почти ничего не сказал публично. Их отношения были настолько глубоко личными, что он не мог выразить их несколькими дежурными словами.

На самом деле, мало кто знал, что Ауэрбах и Расселл — один невысокий, дерзкий еврей из Бруклина, другой высокий, напряжённый афроамериканец из Луизианы и Окленда — были гораздо больше, чем просто тренер и игрок. За тринадцать лет совместного создания спортивной династии, одной из величайших всех времён, их отношения превратились в редкий и показательный пример глубокой мужской дружбы: уверенной, поддерживающей, основанной на взаимопонимании и общих целях, даже если многое оставалось невысказанным. Они оставались близки до конца жизни Ауэрбаха, несмотря на расстояние и редкие встречи. Настоящие друзья всегда рядом друг с другом — когда бы ни возникла необходимость.

Red and Me — выдающаяся книга. Это дань уважения непревзойдённому тренеру, показывающая, как он добивался результатов, которых не удавалось никому другому; вдохновляющая история общего успеха, в которой каждый отдал всё и получил взамен ещё больше; и, возможно, одно из лучших описаний мужской дружбы, когда-либо появлявшихся на бумаге. Кто бы мог подумать, что такие разные люди смогут стать настолько неразрывно связанными? Почти никто. Теперь Расселл рассказывает эту историю сам.

Пролог

«Не падай».

Мы с Редом Ауэрбахом были друзьями всю нашу взрослую жизнь — почти пятьдесят лет. Но мы никогда об этом не говорили. В этом и заключалась одна из причин, почему наша дружба работала. Он всегда знал, что был одним из немногих людей, которые мне по-настоящему дороги. И я всегда знал, что был одним из немногих, кто по-настоящему дорог ему. Это не нужно было произносить вслух.

Когда я пришёл в «Бостон Селтикс» в 1956 году, я почти ничего не знал о Реде Ауэрбахе как о тренере — да мне и не было до него особого дела. Мой опыт общения с предыдущими тренерами — в колледже и в олимпийской сборной США — был далеко не дружелюбным, поэтому я просто ожидал очередных напряжённых, конфликтных отношений с тренером. И меня это вполне устраивало. Но когда после Олимпиады я приехал в Бостон, Ред был уверен в себе, и я был уверен в себе. Ему не нужно было доказывать, что он великий тренер. А мне — что я великий игрок.

Хотя как люди мы происходили из совершенно разных миров, мы очень рано поняли, что как профессионалов нас объединяет общая цель — выигрывать баскетбольные матчи. По мере того, как развивались наши отношения на площадке, мы также обнаружили, что философски смотрим на жизнь одинаково. Наши основные принципы — о том, как быть мужчиной, как быть профессионалом, как быть другом — совпадали, поэтому нам никогда не нужно было обсуждать, кто мы и как должны себя вести. Мы просто жили этим. В течение следующих тринадцати лет баскетбол стал основой, на которой наши отношения прошли путь от осторожности — к восхищению, затем к доверию и уважению и, наконец, к дружбе, которая продлилась всю жизнь.

После того как я завершил карьеру в 1969 году, мы с Редом виделись нечасто. Но, хотя я жил в Сиэтле, а он — в Вашингтоне, мы по-прежнему оставались важной частью жизни друг друга. Несколько раз в год мы оказывались одновременно в Бостоне. Если «Селтикс» играли дома, мы вместе шли на матч в «Флит-центр». В остальное время мы поддерживали связь по телефону. В 2005 году, когда здоровье Реда ухудшилось, я стал регулярно звонить ему, чтобы он знал: я думаю о нём. Я понимал, что ему звонят многие. И я также знал, что когда человеку плохо, он тратит много сил на то, чтобы успокаивать друзей и говорить им не беспокоиться. Я не хотел забирать у Реда его силы ради собственного спокойствия, поэтому наши разговоры были короткими. Для меня было важно лишь одно — что это мой друг. Для него — что он слышит своего друга.

Я помню наш последний разговор — за несколько недель до его смерти — так же ясно, как и наше первое чемпионство полвека назад. Он взял трубку своим фирменным раздражённым, хриплым рыком:

— Что!

— Ред?

— Кто это? — всё тем же недовольным тоном…

— Это Уильям Ф. Расселл.

— Эй, Расс! Как ты?

— Нормально. Вопрос в том, как ты?

— Ну, сам понимаешь… день на день не приходится. Лучше не становится. Но ты не переживай. Со мной всё в порядке.

Он никогда не хотел, чтобы его жалели — никогда. Его отношение к жизни было таким же, как у меня: я сам о себе позабочусь. Мне не нужна ничья жалость.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет. Если мне что-то понадобится, я сам тебе позвоню.

— Хорошо. Тогда до связи.

Вот и всё. Коротко и по делу — как почти все наши разговоры. Конечно, тогда я не знал, что это будет последний. Но, хотя многое осталось несказанным, у меня нет никаких сожалений. Мы полностью понимали друг друга — в этом и был фундамент нашей дружбы. Это вообще основа любой настоящей, долгой дружбы.

Много лет назад я сформулировал для себя одну мысль, которая точно это выражает. Не знаю, услышал ли я её где-то или придумал сам. Но она стала частью меня:

Гораздо важнее понимать, чем быть понятым.

Перед тем последним звонком Реду мы с моей женой Мэрилин уже запланировали поездку на восток в середине октября. После остановки в округе Ориндж, Калифорния, где я должен был сыграть в благотворительном гольф-турнире знаменитостей в поддержку Фонда борьбы с раком груди имени Сьюзен Дж. Комен, мы поехали в Хайаннис-Порт, штат Массачусетс, на мемориальный гольф-турнир Роберта Ф. Кеннеди. Я понимал, что здоровье Реда лучше уже не станет. И у моего бывшего партнёра по «Селтикс», Фрэнка Рэмзи, который жил в Кентукки, тоже были проблемы со здоровьем после предыдущего года. Поэтому я решил, что пришло время увидеть их обоих ещё раз.

Когда мы приехали к дому Реда в Вашингтоне, округ Колумбия, его домработница впустила нас. Ред вышел нам навстречу, мы обнялись, и он медленно провёл нас в свой кабинет, опираясь на трость. Он сел в своё любимое большое кресло и поставил трость рядом на пол. Мы начали говорить о жизни — о том, где он находится в своей, и где нахожусь я в своей.

— Знаешь, кажется, я наконец нашёл спутницу жизни, — сказал я.

Он понял, что я говорю о Мэрилин — он познакомился с ней несколько лет назад на игре «Селтикс». Но я не рассказывал ему подробно о наших отношениях. Мы никогда не обсуждали личные дела, если только у кого-то из нас не было серьёзной причины это сделать.

— Это здорово, Расс. Я рад за тебя, — сказал он и подмигнул. — Я знаю, ты долго был один.

— А знаешь, что Дотти говорила обо мне? — ответил я.

Он сразу оживился, услышав её имя. Она была его женой пятьдесят девять лет, прежде чем умерла шесть лет назад.

— Дотти много чего о тебе говорила. Что именно?

— Когда я впервые встретил вас на вашем приёме, она сказала тебе: «Я так рада, что ты выбрал его на драфте. Какой приятный молодой человек!»

— О да, — фыркнул он. — Ты хорошо её обманул.

Это была его обычная бруклинская еврейская подколка — его способ выразить дружелюбие. Мы оба постоянно подкалывали друг друга.

— Она была моей самой преданной болельщицей, — сказал я.

— И что?

— А то, Ред, что теперь я так же отношусь к Мэрилин.

Мой громкий смех слился с его тихим смешком. Было приятно видеть, что он повеселел.

Потом мы заговорили о нашей долгой поездке в Вашингтон.

— Ты всегда любил водить, правда? — сказал он. — Что случилось с той спортивной машиной, что у тебя была? Всё ещё носишься на ней как сумасшедший?

Он имел в виду мой Lamborghini. Он постоянно подкалывал меня из-за одного случая, когда я тренировал «Селтикс» и приехал на игру на нём во время снежной бури. Машина очень низкая, почти без клиренса, и в итоге я застрял в сугробе. Я попал на игру только к последней четверти, и Реду пришлось спуститься с трибун и самому встать у кромки площадки.

— Нет, — ответил я с гордой улыбкой. — Теперь мы ездим… на хорошем, медленном минивэне.

— Вот до чего дошло, да?

Я знал, что его до сих пор огорчает то, что он больше не может водить.

Пока он не заболел, он всегда сам ездил повсюду на кабриолете с номерным знаком CELTICS. Я рассмеялся, вспомнив случай, когда его пригласили выступить в школе и прислали за ним лимузин, а он просто поехал следом за лимузином на своей машине.

В конце концов мы заговорили о баскетболе.

— Господи Иисусе, эти чёртовы баскетболисты сегодня, — сказал он. — Они ни черта не понимают. Я виню тренеров. Берут тайм-аут — и начинается какой-то базар. Все эти помощники тренера что-то обсуждают между собой. А потом — пять-шесть секунд говорят с игроками. Что, чёрт возьми, можно объяснить игроку за пять секунд? Ты видел когда-нибудь что-нибудь глупее? Да не нужны все эти проклятые помощники. В итоге ты тренируешь их, а не игроков!

Он снова был в своей стихии. Но я не хотел его утомлять, поэтому в конце концов поднялся, чтобы уйти.

— Ну что ж, Ред, нам пора ехать, — сказал я.

Когда мы с Мэрилин подошли к двери, я спокойно добавил:

— Ещё увидимся.

Когда я уже собирался выйти, он вдруг окликнул:

— Подожди минуту! Подожди!

Он поднялся с кресла и осторожно подошёл к нам, медленно, опираясь на трость.

— Послушай, Расс, — сказал он серьёзно, совсем как на одном из наших личных разговоров тренера и игрока. — Это важно. Когда состаришься, не падай. Потому что с этого всё и начинается. Так что запомни: не падай.

Это застало меня врасплох.

— Хорошо, Ред, — ответил я. — Постараюсь не падать.

Раньше наши прощания были, как мы сами любили говорить, «ничего особенного». Но в этот раз всё было иначе, и я это почувствовал. Во-первых, он приложил большое усилие, чтобы подняться, подойти ко мне и сказать это лично. Во-вторых, я знал, что несколькими месяцами ранее он упал. А когда люди в возрасте падают, часто бывает так: вроде всё было нормально — и после падения они уже никогда полностью не восстанавливаются.

Когда мы с Мэрилин вышли на улицу, я невольно улыбнулся. Я понял, что его слова «не падай» на самом деле были предупреждением для друга: когда состаришься, будь осторожен. Береги себя.

Это меня согрело. Так он выражал свою привязанность. Мы никогда не говорили об этом прямо — всё оставалось между строк. Мы оба выросли в эпоху, когда существовали жёсткие представления о том, как мужчина должен выражать чувства. Одно из них заключалось в том, что мужчина никогда не говорит другому мужчине «я тебя люблю». Даже сегодня большинство не скажет другу «ты мне очень дорог» или даже просто «мы друзья». Поэтому мы нашли другие способы передавать эти чувства — а потом сразу переходили к следующей теме. Мы никогда не задерживались на этом надолго.

Когда мы сели в машину, мне пришло в голову, что его предупреждение не падать — это то, что женщина назвала бы нежным жестом дружбы. Это глубоко тронуло меня. Несмотря на болезнь, несмотря на слабость, он думал о своём друге. Он думал обо мне.

Когда мы уезжали, я наслаждался этим моментом и нашим коротким визитом. Я подумал: «Как хорошо, что я приехал». А потом почти сразу: «А завтра утром — снова в дорогу».

Глава 1

Общая почва

Для меня дружба — это просто.

Мне нравится представлять её как ту знаменитую фотографию Эйнштейна, стоящего у доски, исписанной длинными, сложными уравнениями, которые в итоге сводятся к короткой формуле внизу: E=mc². Гениальность заключалась не только в том, что он понимал эти длинные уравнения и знал, что с ними можно сделать, но и в том, что он сумел свести их к одной короткой формуле, которая их определяет. Мои отношения с Редом Ауэрбахом были теми самыми сложными уравнениями на доске Эйнштейна. Нашим E=mc² была простая дружба, которая всё это объясняла.

У меня ограниченное число друзей. Я держу этот круг небольшим, и он никогда не меняется. Однажды меня спросили:

— Что происходит, когда ты заводишь нового друга?

— Кто-то должен уйти! — рассмеялся я.

На самом деле, за всю мою жизнь — а она была очень насыщенной — у меня было лишь несколько по-настоящему близких друзей. Каждый из них был совершенно особенным. Но Ред был особенным по-своему, и, пожалуй, самым неожиданным из всех. Наши отношения невозможно объяснить логикой. Не было никаких очевидных причин, по которым мы вообще должны были стать друзьями. Мы происходили из разных миров и сред: белый еврей из Нью-Йорка, из семьи иммигрантов, и чернокожий парень с сельского Юга, выросший в условиях сегрегации в Луизиане, а затем в бедных городских кварталах Калифорнии. И всё же мы нашли способ встретиться на общей почве. Именно это и сделало нашу дружбу уникальной.

Я не могу говорить за Реда о том, что он принёс с собой из своей среды, но могу рассказать о главных уроках, которые получил из своей. Прежде всего — о том, что самым первым, что я понял в жизни, было то, что мои родители меня любят. Их безусловная любовь была самым ценным, что они могли мне дать — она сформировала мой характер и стала основой моей личности. Моё уважение и любовь к ним сохранились на всю жизнь.

Поскольку я вырос на Глубоком Юге 1930-х и 1940-х годов, вовсе не было очевидно, что я когда-нибудь буду открыт для дружбы с белым человеком. Но, слушая свою семью и наблюдая за тем, как они живут, я усвоил основные ценности — уважение, порядочность, доверие, честность, верность, справедливость, независимость, сочувствие — которые и сделали возможной мою дружбу с Редом Ауэрбахом. В этом смысле они были моими учителями: они знали, что в жизни действительно важно. И они подтверждали это каждый день — своим примером и своими словами.

Мой отец, которого я всегда называл мистер Чарли, унаследовал свои ценности от своего отца, к которому испытывал огромное уважение, восхищение и любовь. Мой дед, Расселл, был сильным, трудолюбивым и независимым фермером-арендатором. У него была собственная упряжка мулов, и он работал на себя. Он был упрямее своих мулов и не терпел оскорблений — ни в свой адрес, ни в адрес своей семьи. Для меня он был по-настоящему великим человеком — воплощением того, каким должен быть мужчина. Отец рассказывал мне о нём замечательные истории, которые я никогда не забыл. Эти истории научили меня тому, что мистер Чарли называл «как выжить в этом мире и добиться успеха, не потеряв своего достоинства».

Одна из таких историй была о том, как, когда родился мой отец, дед Расселл понял, что поблизости нет школ для чернокожих детей, и решил построить одну сам. Он отправился на лесопилку, заказал пиломатериалы и заплатил вперёд. Очень быстро стало известно, зачем он это сделал. В сельской местности тогда люди собирались небольшими группами и обсуждали всё, что происходило вокруг. Это было похоже на устную переписку в текстовых сообщениях — информация распространялась по всему сообществу практически мгновенно.

Когда мой дед приехал на лесопилку за своим заказом на упряжке мулов с повозкой, служащий отказался выдать ему пиломатериалы.

— Негритянским детям школа не нужна, — сказал он деду. — Им не нужно уметь читать, чтобы собирать хлопок.

— Хорошо, сэр. Тогда верните мне мои деньги, — ответил дед.

— Дед всегда говорил “сэр”, даже когда собирался надрать белому задницу! — рассказывал мне мой отец.

Но тот человек отказался и от этого.

— Чёрт возьми, белый человек не обязан соблюдать никаких соглашений с негром, — сказал он.

— Ну что ж, сэр. Тогда у вас есть три варианта, — ответил дед. — Вы можете отдать мне мой лес. Вы можете вернуть мне мои деньги. Или я могу вас убить.

В той напряжённой расовой обстановке Луизианы того времени такие слова могли стоить чёрному человеку жизни. Но деду было всё равно; он не терпел несправедливости или неуважения ни от кого. Все знали о его чувстве справедливости и несгибаемой гордости: я не позволю ни одному человеку навязывать мне свою волю. И все знали, что при необходимости он воспользуется своим ружьём. В итоге дед получил свой лес — и построил школу, а также собрал 42 доллара на годовую зарплату первого учителя. Много лет спустя я сам учился в школе точно такого же типа.

Мистер Чарли всегда говорил, как он гордится своим отцом за то, что тот боролся за уважение. Дед отстаивал себя всю свою жизнь. Например, в 1917 году он прогнал Ку-клукс-клан. По рассказу моего отца, в конце сельскохозяйственного сезона белый фермер отказался выплатить деду его честную долю от продажи урожая, хотя дед помогал ему с посадкой, обработкой и сбором. Когда дед высказал ему всё, что думает, фермер пригрозил избить его за дерзость.

— Сэр, — ответил дед, — вы и кто ещё?

Он взял своё ружьё и прогнал фермера со своей земли. Но перед уходом тот пригрозил:

— Мы ещё вернёмся за тобой! Сегодня ночью!

Дед вернулся домой — у него был собственный дом, в котором он жил до самой смерти; он был полностью независимым человеком — и увёл свою семью в безопасное место, где их не смогли бы найти. Затем он вернулся и стал ждать, вместе со своей собакой и ружьём. Той ночью собака залаяла, когда к дому подъехали грузовики с людьми из Клана — так называемыми Ночными всадниками. Один из них крикнул:

— Выходи сюда, старик, получи свою порку, чтобы знал, как обращаться с белыми!

Дед крикнул в ответ:

— Сэр, вам придётся войти в этот дом и взять меня!

Когда кто-то выстрелил в сторону дома, дед выстрелил в темноту из своего ружья, заряженного картечью. Он сбил ветки с деревьев, и никто никогда не рассказывал, что было дальше. Но Ночные всадники поспешно исчезли; они не рассчитывали на такое сопротивление.

Мне нравится эта история. В детстве я знал о Ночных всадниках только то, что они разъезжали по ночам, ненавидели чёрных и считали, что им всё позволено. В то время и в том месте мир был для меня буквально чёрно-белым. Я воспринимал Ночных всадников как «плохих парней» из ковбойских фильмов. История о том, как дед прогнал этих «плохих парней», приводила меня в восторг и наполняла гордостью, так же, как и моего отца. Но реальность не была чёрно-белой. Большинство белых южан никогда публично не говорили о том, во что они действительно верили и за что были готовы умереть. Но через массовое запугивание они ясно давали нам, чёрным, понять, за что можем умереть мы.

У деда был девиз, который он передал моему отцу, а тот — мне: «Человек должен провести внутри себя черту, которую он не позволит никому переступить». Я всегда гордился его мужественным достоинством перед лицом сил, гораздо более могущественных, чем он сам. И на меня произвело глубокое впечатление то, что он никогда не позволял себя угнетать или запугивать. В молодости я принял этот девиз и провёл свою собственную внутреннюю черту, и всю жизнь твёрдо стоял за ней. Теперь у меня есть свой девиз: «Если ты переступаешь эту черту — ты не уважаешь меня».

Мистер Чарли был сильным, достойным и находчивым человеком, преданным мужем и отцом. Без всяких сомнений, он был моим лучшим другом — и точка. Он не говорил мне «я люблю тебя» до тех пор, пока ему не исполнилось восемьдесят с лишним лет, но в этом не было необходимости. Я знал это с самого рождения, потому что он показывал это своими поступками. Например, он рассказал мне историю о том, что случилось с ним во время Второй мировой войны, когда мне было девять лет и он работал на фабрике Bancroft Bag Factory в нашем родном городе Уэст-Монро.

На фабрике он фактически был помощником начальника смены. Он умел работать на всех станках, был мастером на все руки и достаточно сообразительным, чтобы самостоятельно решать любые проблемы. Каждый раз, когда у начальника возникали трудности, он говорил:

— Эй, Чарли. Подойди, разберись с этим.

Но назначить моего отца руководителем он не мог — или не хотел. Мистер Чарли был одним из немногих чернокожих работников на фабрике, и начальник прямо сказал ему, что не может поставить «негра» руководить белыми рабочими. Однажды один из водителей грузовика куда-то уехал, и машина сломалась.

— Эй, Чарли, — сказал начальник моему отцу. — Возьми ключи от моей машины и поезжай туда. Отдашь водителю ключи, и он вернёт машину обратно. А ты оставайся там и сделай всё, чтобы грузовик снова заработал.

Когда он справился с этим, он решил попросить прибавку.

— Чарли, я не могу дать тебе прибавку, — ответил начальник. — Если я дам тебе прибавку, ты будешь получать больше, чем некоторые из моих белых ребят. Я не могу платить ниггеру больше, чем плачу белому.

Он сказал это совершенно спокойно, как будто ничего плохого в этом не было.

Это глубоко задело моего отца. Когда он вернулся домой, он сразу позвонил своему другу, который уехал из Монро и устроился работать в Детройте.

— Каковы мои шансы получить работу, если я приеду в Детройт? — спросил он.

— Да на заводе Ford людей просто не хватает, Чарли, — ответил друг. — Каждый день в газете объявления. Если приедешь в четверг, в пятницу уже будешь работать!

В следующую субботу, как обычно, в полдень выдавали зарплату — после этого рабочие шли покупать продукты на следующую неделю. Но когда мистер Чарли получил свой чек, он сказал начальнику:

— Это был мой последний день.

— Почему? Что ты имеешь в виду?

— Я ухожу.

— О, Чарли, ты всё ещё переживаешь из-за прибавки? Послушай, вот что мы сделаем. С этого момента ты будешь отмечаться в табеле на два дополнительных часа каждую неделю. Работать больше не нужно. Просто отмечайся. Я буду платить тебе как за сверхурочные, и это будет твоя прибавка.

— Нет, думаю, не стоит, — ответил мой отец. — Это был мой последний день.

И ушёл. Он уже всё продумал заранее: собрал дома вещи и купил билет на шестичасовой поезд до Литл-Рока — первой остановки на долгом пути на север. В понедельник утром, по «случайному совпадению», к нашему дому пришли люди из призывной комиссии и стали искать Чарли Расселла. Они собирались призвать его в армию — если только, как они сказали моей матери, он не вернётся работать на фабрику. Она ответила, что он уехал и больше здесь не живёт, и что она не знает его нового адреса. Она сразу поняла, что к чему.

Это был 1943 год. Если бы мой отец остался в городе, его бы призвали в армию США. И неважно, что по закону он не подлежал призыву, потому что был женат и имел детей. Но он предвидел, что может произойти что-то нечестное. Поэтому он уехал так быстро и никому не сказал о своих планах. Позже он говорил мне: «Всегда имей план» и «Никогда не теряй бдительности, потому что некоторые люди подлые». Он использовал именно это слово — «подлые» — имея в виду, что некоторые белые были способны на всё по отношению к чёрным. Даже спустя десятилетия мистер Чарли с удовольствием рассказывал эту историю. Он гордился тем, что перехитрил их и оказался на шаг впереди, так что к тому моменту, когда они попытались что-то предпринять, он уже исчез. Я тоже гордился этим — меня это вдохновляло. Это был мой отец, человек, на которого я хотел быть похожим, и он давал мне чувство достоинства и гордости за то, кто я есть. Не пустую гордость хвастуна, а глубокое, твёрдое, внутреннее чувство самоуважения — как проведённую внутри себя черту.

Моя мать, Кэти, тоже многому меня научила о том, как быть мужчиной. Она всегда считала меня самым особенным человеком на свете. Каждый день она говорила мне: «Я люблю тебя больше всего на свете». Кэти всегда говорила со мной очень мягко — ей физически было трудно повысить голос. Она была невероятно заботливой и оберегала меня. Я был очень высоким и худым, и люди иногда говорили обидные вещи, чтобы спровоцировать меня, но она этого не позволяла. Поэтому до тех пор, пока она внезапно не умерла, когда мне было двенадцать лет, я жил как будто в коконе. После её смерти я почувствовал, что в нашем районе есть люди, которые пытаются задеть меня, унизить, потому что её больше не было рядом, чтобы защитить меня. Так я научился защищать себя сам. Я выработал защитные механизмы против любого, кого воспринимал как угрозу, и это сделало меня осторожным и независимым.

Один урок, который она преподала мне, когда мне было девять лет, оказал на меня огромное влияние. Мы только что переехали через всю страну в Окленд, Калифорния, чтобы присоединиться к отцу, который начал там новую жизнь. В то время мы жили в муниципальных жилых проектах. Однажды я играл на улице, когда мимо меня пробежали пятеро мальчишек, и один из них на ходу ударил меня по лицу. Это было послание и вызов от местной банды: всё, что я привёз с собой из Луизианы, ничего для них не значило. Когда я прибежал домой и рассказал об этом матери, она схватила ключи и потащила меня обратно через весь район, пока мы не нашли всех пятерых.

— Уильям, это те самые мальчики? — спросила она.

— Да, мэм, — почти прошептал я.

— Хорошо, — сказала она, — потому что ты будешь драться с каждым из них. По одному.

Так у меня было пять драк подряд на глазах у матери. Мне было всего девять лет, и я никогда раньше не дрался, поэтому просто размахивал кулаками как мог, чаще всего с закрытыми глазами. Две драки я выиграл, три проиграл. Когда мы шли домой, я начал всхлипывать. Кэти посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Не расстраивайся, Уильям. Ты поступил правильно. Ты постоял за себя, как мужчина. Всегда стой за себя, как мужчина». С тех пор я всегда так и делал — потому что мать дала мне огромное чувство уверенности в себе, достоинства и гордости, которое осталось со мной на всю жизнь.

Было и ещё кое-что очень важное в ценностях моих родителей, что осталось со мной: их общее чувство ответственности, верности и преданности. Тогда я этого, конечно, не понимал, но спустя десять лет это отзовётся во мне в «Бостон Селтикс», где ответственность, верность и преданность были частью самой формы. В 1943 году, когда отец уехал работать в Детройт, он стремился не просто найти лучшую работу, а построить лучшую жизнь для своей семьи. Мичиганская зима оказалась для него тяжёлой. Он сильно простудился, и болезнь не проходила три месяца, поэтому врач сказал ему: «Если вы останетесь здесь, вы не поправитесь. Вам нужен тёплый климат». Тогда он сделал несколько звонков и нашёл работу на оборонном судостроительном заводе Moore Dry Dock в Окленде, Калифорния. Некоторое время он жил в гараже, и только после того, как он добился от жилищного управления подходящего жилья, мы смогли переехать к нему. Мы были разлучены всего несколько месяцев. Мне было девять лет, и я узнал лишь позже, что, уезжая из Луизианы, отец пообещал Кэти, что заберёт нас к себе. Он сдержал своё слово, хотя ему было бы гораздо проще оставить нас в Монро. Он никогда не забывал о своих обязанностях мужчины, мужа и отца. Он был так же предан нам, как и Кэти. Этот урок я запомнил навсегда.

Особенно часто я вспоминаю это, когда думаю о болезни матери, когда мне было двенадцать. Я так и не узнал, чем именно она болела, но хорошо помню, как каждый день приходил к ней в больницу и как она говорила мне и моему брату: «Ваш отец всегда делал всё, что мог. Он хороший человек. Когда меня не станет, ему будет тяжело, поэтому вы должны помогать ему. Будьте хорошими мальчиками. Ходите в школу. Учитесь хорошо». Думаю, я тогда не до конца понял, что она имела в виду словами «когда меня не станет», потому что в двенадцать лет ты не ожидаешь смерти родителей. Я был уверен, что она вернётся домой.

Вот чего я тогда не знал: во время своей болезни она заставила мистера Чарли пообещать, что, что бы ни случилось, он сделает всё, чтобы её сыновья поступили в колледж и получили «лучшую жизнь», чем была у них. Она настаивала на этом — у неё были большие надежды на нас, особенно на меня. Она всегда говорила: «Уильям, ты поступишь в колледж, без всяких «если», «но» и «однако»!» Она считала образование необходимостью, а не выбором. Это было для неё настолько важно, что, когда я родился, она дала мне второе имя Фелтон — в честь Фелтона Кларка, президента колледжа для чернокожих.

В 1946 году, когда Кэти умерла, мой отец начал выполнять данное ей обещание. Ему пришлось пойти на тяжёлые жертвы, но он никогда не жаловался. Он был полностью предан ей и твёрдо решил воплотить её мечту о нашем будущем, особенно после её смерти. Например, за год до её смерти, когда закончилась война, судостроительные верфи и сталелитейные заводы Окленда закрылись. Многие рабочие потеряли работу, включая моего отца. Но он не позволил этому остановить себя. Он купил армейский грузовик Dodge с военных складов, построил для него кузов, установил в нём пять скамеек и сделал брезентовый навес — как у крытой повозки — чтобы защищать людей от непогоды. Каждое утро на рассвете он подъезжал на своём грузовике к углу Восьмой улицы и Центр-стрит. Если чернокожим нужна была работа, они собирались там, и он брал с каждого по одному доллару за поездку на фруктовые фермы и обратно, где они собирали персики, абрикосы, яблоки, вишни и груши. Это был его новый бизнес. Он начал его практически за одну ночь — больше ради нас, чем ради себя. Таким он был человеком.

Дело росло так быстро, что он заключил договоры с пятью другими владельцами грузовиков и с фермерами, которым требовалось больше рабочих. Очень скоро его грузовики ежедневно перевозили сотни рабочих на фермы. Он также немного руководил работами в садах, и иногда зарабатывал до 100 долларов в день. Ему нравилась эта работа: он был на свежем воздухе, помогал другим чернокожим, которым в трудные времена нужна была работа. Но главное — он был сам себе хозяином и жил по своим правилам — в лучших традициях семьи Расселлов.

Всё это рухнуло, когда через год умерла Кэти. Он сразу взял на себя ответственность: продал свой успешный транспортный бизнес и устроился на работу в литейную McCullough Foundry в соседнем Беркли только для того, чтобы каждый вечер быть дома с нами, детьми. Это была тяжёлая работа, особенно после свободы и удовольствия, которые приносил собственный бизнес. Но самой большой жертвой было то, что вместо 100 долларов в день он стал получать всего 14 долларов, плавя металл и заливая его в формы.

Мистер Чарли потерял серьёзные деньги, и вскоре у нас почти ничего не осталось. Но он понимал, что нам нужен дома человек, который любит нас, и верил, что найдёт способ заработать деньги на наше образование, когда придёт время.

Он ни разу не пожаловался — наоборот, он всегда сохранял оптимизм. Однажды я спросил его, бедные ли мы. Он ответил: «Нет. У нас просто нет денег. Бедность — это состояние ума. А безденежье — это временно». Так он относился к жизни: трудности были временными. Всегда есть что-то лучшее, если у тебя есть план и ты готов.

Когда я думаю о том времени и о жертвах, на которые он пошёл ради своих детей, мне вспоминаются два разговора, которые лучше всего показывают, каким он был человеком, и до сих пор трогают меня. Когда умерла моя мать, мистеру Чарли было чуть за тридцать — молодой, сильный, полный жизни мужчина. Но если у него появлялась женщина и мы с братом её видели, она сразу становилась для нас неприемлемой. Так устроены дети. Много лет спустя, когда я уже был взрослым, я сказал ему:

— Я должен перед тобой извиниться.

— За что? — спросил он.

— Я знаю, что после смерти мамы, каждый раз, когда тебе нравилась какая-то женщина, если она нравилась мне, она не нравилась брату. А если она нравилась ему, она не нравилась мне. Возможно, мы прогнали женщину, которая могла сделать тебя счастливым. Прости меня.

— Ты ничего не сделал, — сказал он. — Я уже встретил самую лучшую.

Он остался верен, предан и привязан к человеку, которого продолжал любить.

Другой разговор произошёл, когда я подписал свой первый контракт с «Селтикс» на 100 000 долларов. Мой отец уже постарел, но всё ещё работал в литейной. Я позвонил ему и сказал:

— Послушай, ты не поверишь. Мне действительно платят сто тысяч долларов в год за то, что я играю в баскетбол. Я говорю тебе это потому, что тебе больше не нужно работать. Я знаю, сколько тебе нужно для жизни, и могу позаботиться об этом.

— Мне не нужны твои чёртовы деньги, — сказал он.

— Почему?

— У меня есть работа. У меня есть свои собственные деньги.

— Но это ужасная работа, — ответил я. — Ты работаешь в литейной. Все твои штаны прожжены искрами. В воздухе пыль и металлические частицы. Ты работаешь у печей, а потом выходишь на холод. Это ужасно.

— Я не могу уйти с этой работы, — сказал он.

— Почему?

— Послушай, сын. Я отдал этим людям тридцать пять лучших лет своей жизни. Теперь я отдам им ещё несколько худших!

Он никогда ничего у меня не брал и никогда не позволял мне ничего ему дать. Он всегда говорил: «Я сам о себе позабочусь». В последние годы он позволял мне брать его на игры плей-офф НБА, но не более того. Тогда я решил подарить ему новую машину. Я пошёл к дилеру, купил автомобиль и сказал, куда его доставить. Я подумал, что в этом случае он ничего не сможет сделать. Когда машину привезли, ему просто вручили ключи: «Извините, кажется, это ваше», — и уехали. И вот на подъездной дорожке стояла совершенно новая машина.

Позже он сказал мне, что, когда понял, что произошло, он заплакал. Я никогда раньше не видел, чтобы он плакал.

— Жаль, что я не знал, что могу заставить тебя плакать! — сказал я.

Позже он позвонил мне и сказал:

— Я на тебя очень зол.

— Почему?

— Потому что я только что получил первый штраф за превышение скорости в своей жизни!

Когда мы вернулись в Монро, чтобы похоронить мою мать, мистеру Чарли пришлось принять ещё одно судьбоносное решение. Пока мы были там, сёстры Кэти, мои тёти, обсуждали, кто возьмёт моего брата, а кто — меня. Они говорили: «Мужчина не может один вырастить двоих детей». Но мистер Чарли сказал: «Нет! Я пообещал их матери, что сам выращу их и отправлю обоих в колледж, и именно так и будет. Это не обсуждается». Когда я стал достаточно взрослым, чтобы по-настоящему понять такую верность и преданность, я уже усвоил ещё один урок, который Кэти дала мне очень рано: всё, что ты делаешь в жизни, и каждое решение, которое ты принимаешь, имеет последствия. И эти последствия, хорошие или плохие, — это твоя ответственность, и только твоя. «Вот что это значит, — говорила она, — быть мужчиной».

Все эти уроки, которые я усвоил в детстве — уважение к другим, самоуважение, самостоятельность, честь, гордость, достоинство, ответственность, верность, преданность — были частью семейной традиции. Поэтому, став взрослым, я просто продолжил эти традиции. Моё воспитание стало одной из главных причин, почему мы с Редом Ауэрбахом смогли стать друзьями. Мы принесли в эту дружбу одни и те же ценности. Я убеждён, что если бы каждый из нас принёс меньше — или больше — ничего бы не получилось.