basketpolka

Я родился на сегрегированном Юге. Мой отец научил меня, что ради выживания чёрный человек должен понимать белого, но белый человек не обязан понимать чёрного. Так устроена жизнь, если ты меньшинство в собственной культуре. Поэтому, выходя в мир за пределами своей общины, вместе со своими основными ценностями я нёс с собой и определённые расовые уроки, полученные от своей среды. Некоторые называют это инстинктом. Это не инстинкт — это то, чему учатся.

Я никогда не рассказывал Реду истории о том, как сталкивался с расовым невежеством. У нас не было разговоров в духе «моя тяжёлая история хуже твоей». Но чтобы понять, как вообще стало возможным наше общение, важно знать, каким был мой взгляд на мир после окончания колледжа. Именно мой опыт там сформировал мои ожидания от профессиональной жизни.

Когда я учился в Университете Сан-Франциско, между расами постоянно происходило что-то такое, что, мягко говоря, привлекало моё внимание. Я знал от своей семьи, что не обязан с этим соглашаться или принимать это — я должен лишь понимать это. Все эти случаи были связаны с предвзятыми представлениями людей друг о друге. В той или иной форме это происходит с каждым. Ты просто живёшь своей жизнью, и вдруг люди начинают навязывать тебе свои взгляды и ожидания, совершенно не считаясь с тобой. У моего отца для этого было выражение: «маленькие красные вагончики». Он говорил мне: «Когда у людей есть свои собственные заморочки, ты должен понимать: это их маленькие красные вагончики. Это их демоны, с которыми они борются. Они просто пытаются свалить их на тебя».

То, что люди пытались «свалить на меня свои маленькие красные вагончики», было одним из двух главных конфликтов, с которыми я столкнулся в Университете Сан-Франциско. Я считал себя обычным студентом, но в итоге у меня оказалось больше, чем у других, конфликтов и столкновений. Руководство университета постоянно заранее считало меня виновным — нарушителем порядка, бунтарём, человеком, который идёт против системы — и всё это без всякого разбирательства. Но больше всего меня беспокоило то, что именно от меня постоянно требовали извинений, а не от тех, кто на самом деле был виноват. Почему так?

В те годы Университет Сан-Франциско был небольшим иезуитским колледжем только для мужчин, и на всём кампусе училось всего девять чернокожих студентов. Это был первый раз в моей жизни, когда я оказался почти полностью в белой среде. Там было много студентов из маленьких городков долины Сан-Хоакин, которые привезли с собой свои религиозные убеждения, культурные привычки и предрассудки. Многие из них никогда раньше не общались с чернокожими, а некоторые попросту боялись нас — по своим причинам. Иногда этот страх выливался в открытые конфликты. Подобные ситуации накапливались с самого моего детства, и к тому времени, когда я поступил в колледж, они уже серьёзно истощили моё терпение. Если говорить прямо, к двадцати одному году я стал психологически жёстким человеком, который не позволял никому обращаться с собой неуважительно. Держитесь подальше. Опасная зона.

Типичный случай произошёл в общежитии на моём третьем курсе. Один враждебно настроенный парень подошёл ко мне и сказал:

— Эй, парень.

Этим он уже перешёл черту.

— Как тебя зовут?

— Моё имя Уильям Расселл, — ответил я.

Моя мать всегда говорила мне: «Уильям, никогда не позволяй никому называть тебя как-то иначе, чем твоим именем». Я помнил это — и то, как она учила меня стоять за себя, как мужчина.

— Нет, — сказал этот парень. — Я не собираюсь тебя так называть.

— Думаю, тебе стоит.

— Думаю, я придумаю тебе прозвище.

— Не делай этого, — предупредил я его вежливо, но очень твёрдо.

Он ушёл. Через некоторое время вернулся и решил меня спровоцировать.

— Придумал! — сказал он. — Буду звать тебя Снежок.

Очнулся он уже на полу. Я ударил его очень сильно. Он попытался прийти в себя и спросил:

— За что ты меня ударил?

— Я же сказал тебе этого не делать.

Я не был особенно зол — такое неуважение было для меня слишком привычным. Но сам факт, что он спросил, за что получил удар, многое говорил о его представлениях о мире. Чтобы понять это, нужно понимать психологию страны того времени. Тогда белые обычно считали нормальным говорить чёрным всё, что им вздумается. Там, где я вырос, такое поведение было совершенно обычным. Поэтому нужно было уметь справляться с этим как мужчина. Я часто вспоминал слова Махатмы Ганди: «Меня не заботит, насколько последовательны мои слова, меня заботит лишь то, насколько они соответствуют истине, какой она открывается мне». Эти слова всегда находили во мне отклик. Никто не бывает полностью последовательным — мы все люди со своими слабостями. Но мир меняется, и ты не можешь оставаться прежним, когда всё вокруг меняется. В какой-то момент ты должен включиться в этот процесс, понять, что происходит, и меняться вместе с ним. И ты ожидаешь того же от людей, которых уважаешь.

Когда мне было четырнадцать лет и я жил в муниципальных кварталах Окленда, произошёл один случай в бейсболе, который привлёк моё внимание. Он был связан с шортстопом «Бруклин Доджерс» Пи Уи Ризом, белым из Кентукки, и вторым базовым Джеки Робинсоном, который разрушил расовый барьер в высшей лиге. Во время одной игры болельщики и игроки соперника выкрикивали в адрес Робинсона расовые оскорбления. Тогда Риз спокойно подошёл к нему, положил руку ему на плечи и начал разговаривать с ним так, словно они были просто друзьями. Этот жест стал легендарным, потому что белый южанин публично поддержал чернокожего человека, которого так многие ненавидели и боялись — только из-за цвета его кожи.

Я считаю, что поступок Пи Уи был достойным уважения. Но в моё время я никогда не позволил бы кому-то положить мне руку на плечи таким образом, словно говоря: «Ты мой товарищ, всё нормально». Я бы отверг это, потому что никогда не нуждался и не хотел иметь покровителя или защитника. Джеки всегда говорил, что это был один из самых важных жестов в его карьере. И это нормально — для него это было редкостью, чем-то новым. Но к тому времени, когда я вышел на большую сцену, почва уже изменилась. Джеки сделал огромную часть этой работы до меня. Он перевёл нас из пункта А в пункт Б. Поэтому к нам уже нельзя было относиться так, словно мы всё ещё находились в пункте А.

Это было важной частью моего мировоззрения ещё до колледжа. Но хотя Джеки уже менял бейсбол, в Университете Сан-Франциско эти перемены сильно запаздывали. Насколько я мог судить, общее отношение там было таким: если ты чёрный, то что бы с тобой ни сделали, ты должен просто уйти. Но кто это решил? Я всегда понимал, с чем мне придётся столкнуться, но были вещи, которые я никому не позволил бы делать со мной.

Мой сосед по комнате К.С. Джонс относился к таким вещам совершенно иначе. Когда кто-то вёл себя грубо или неуважительно по отношению к нему, К.С. просто говорил: «Это невежество», — и спокойно уходил. Он был очень хорошим человеком, который умел достойно избегать конфликтов, хотя при желании мог бы легко избить любого из своих обидчиков. На первом курсе я, наверное, раз сто слышал: «Почему ты не можешь быть больше похожим на К.С.!»

Другой мой главный конфликт в Университете Сан-Франциско был связан с баскетболом, а точнее — с моим тренером. Я хочу ясно сказать, что он был хорошим, порядочным и справедливым человеком — позже мы даже стали друзьями. Но тогда дело было не в этом. Проблема заключалась в том, что он просто не умел меня тренировать. Он не уважал моё понимание игры и не видел — или не мог увидеть — уровень моих способностей.

Главный конфликт был в том, что он хотел, чтобы я играл точно так же, как центр, который играл у него годом раньше. В те годы почти каждый тренер в стране придерживался стандартного представления о том, как должен играть центровой: медленно перемещаться под кольцо, занимать позицию и набирать очки простыми бросками и подбирать отскоки — игра, ориентированная прежде всего на атаку. Общепринятая защитная философия была такой: хороший защитник никогда не отрывает ноги от пола. Такой подход сразу исключал меня. Я создал свою игру на уличных площадках, и она строилась на защите, основанной на вертикальности. Я постоянно выпрыгивал вверх.

Тот парень, который играл центрового до меня, был хорошим человеком, но наши возможности были совершенно разными. Я был ростом шесть футов десять дюймов, весил двести фунтов, обладал скоростью, координацией и идеальным чувством момента — всё это я развил сам. Я также был членом легкоатлетической команды. Во время тренировочных игр я мог буквально бежать спиной быстрее, чем он бежал вперёд. Как сильный прыгун в высоту, я мог коснуться верхнего края щита и смотреть вниз на кольцо. Он же был ростом около шести футов шести дюймов, весил двести пятьдесят фунтов и, разбежавшись и подпрыгнув изо всех сил, иногда мог коснуться сетки. Поэтому я думал про себя — хотя никогда этого не говорил: «В нашей лиге всего шесть команд. В свой последний год он не попал ни в первую, ни во вторую, ни даже в третью символическую сборную — только получил почётное упоминание. Его команды ни разу не показали положительный баланс побед и поражений. Так почему он должен быть образцом для подражания, если его уже нет, а я здесь, и моя игра гораздо эффективнее?»

Тренер был полон решимости заставить меня играть так, как он считал правильным, а я был полон решимости играть так, как считал правильным я. Когда развивалась атака, я сначала играл горизонтально, оставаясь на ногах. Но когда наступал момент, когда я понимал, что должен вмешаться, я выпрыгивал вверх, чтобы заблокировать бросок и остановить соперника. Я старался делать это незаметно, чтобы не вступать в прямой конфликт с тренером. Одним из моих нововведений стал блок-шот, который полностью изменил защиту в баскетболе. Люди до сих пор спрашивают меня: «Кто научил тебя этому?» Никто. До того, как я начал это делать, я вообще никогда не видел блок-шотов в баскетболе. По моим подсчётам, в колледже я в среднем делал не менее пятнадцати блок-шотов за игру. Часто после них начинались быстрые атаки, что изменило и саму атакующую игру.

Но тренер этого не видел. В моей первой игре за основную команду я заблокировал первые шесть бросков соперника. Тренер отвёл меня в сторону и сказал: «Ты не можешь так играть в защите», — и снова показал, как он хочет, чтобы я играл. Я сделал, как он сказал, и мой соперник сразу же забил три подряд простых броска. Но тренер лишь сказал: «Вот так и нужно играть», — и заставлял меня играть так три года. Он никогда по-настоящему не ценил мой вклад. Например, когда мы занимали второе место в стране, а Кентукки был первым, у нас была игра против Санта-Клары в Сан-Хосе. Если бы мы выиграли, мы бы стали номером один. Незадолго до перерыва мы проигрывали пятнадцать очков, но я бросил почти от центра площадки — и попал. Это придало нам уверенности. В раздевалке в перерыве я не слушал, что говорили. Я думал только о том, как сильно хочу помочь своей команде победить и стать номером один. Я сказал себе: «Хорошо. Я буду играть так, как только могу, и мы выиграем эту игру».

Во второй половине я набрал первые четырнадцать очков. Это были очки, добытые борьбой — простые броски, данки, добивания — и мы догнали соперника и выиграли. Я набрал больше очков, чем вся их команда во второй половине. После игры журналистов пустили в раздевалку, и я услышал, как тренер сказал одному из них: «Это была чисто командная победа. Никто из игроков не выделялся». В тот момент я окончательно потерял к нему уважение. Я подумал: «Он держит в руках молнию в бутылке и не понимает, что это и что с этим делать». Я не винил его. Он был хорошим тренером, добившимся определённого успеха, но он не мог отказаться от своих предубеждений о том, как должна выглядеть игра. Это было типично для того времени. Никто раньше не видел такой игры, как моя, поэтому никто не понимал её. Мне пришлось отбросить его методы и развивать себя самостоятельно. Я не стремился к конфликту — он знал, что я уважаю его как человека. Я не пытался привлечь внимание к себе. Я просто хотел увеличить шансы моей команды на победу. Результат был единственным, что имело значение.

И, думаю, это сработало. На третьем курсе наш результат был 28–1, и мы были лучшей защитной командой страны. В атаке мы набирали в среднем 72 очка за игру, а наши соперники — 52. Я набирал более 20 очков и 20 подборов за игру, и был единственным игроком в колледже, который блокировал броски. В конце сезона 1955 года мы выиграли наш первый национальный чемпионат, и меня признали самым ценным игроком Финала четырёх. Но при этом многие всё ещё не считали меня особенно хорошим игроком. Когда мы вернулись домой, спортивные журналисты назвали лучшим игроком года другого центрового — Кенни Сирса. Он был неплох, позже даже немного поиграл за «Нью-Йорк Никс». Но я был в ярости.

Чиновники лиги понимали, насколько сомнительным был их выбор, поэтому попросили моего тренера, чтобы я выступил на церемонии награждения и поздравил Сирса. Они даже написали текст: «Поздравляю, Кенни. Ты заслужил эту награду. Надеюсь, в следующем году она достанется мне». Я отказался — это было бы нечестно и унизительно для меня. С этого момента я решил: «Я больше никогда не буду обращать внимания на чужие оценки моей игры. Единственное, что имеет значение, — это победы. Если я выигрываю каждую игру, это факт, а не чьё-то мнение. И когда люди будут оглядываться назад, они смогут сказать только одно: он играл не так, как должен был, но он выигрывал».

На последнем курсе мы не проиграли ни одной игры, доведя серию до 55 побед подряд за два сезона, и выиграли второй подряд национальный чемпионат.

Мои трудности с тренерами продолжились и на Олимпийских играх 1956 года в Мельбурне. Открытых конфликтов не было, но олимпийский тренер не проявлял ко мне уважения. Насколько я помню, мы вообще ни разу не поговорили за всё время. Он разделял те же предубеждения о том, как должен играть центровой. Через эту призму он решил, что я лишь седьмой или восьмой игрок команды и второй по силе центровой. Поэтому ему не о чем было со мной говорить. Его метод был прост: он тренер, он знает всё, и игроки должны делать так, как он считает правильным. Пятьдесят лет назад такие тренеры называли себя традиционалистами. Сегодня они называют себя пуристами. Я называл их просто неправыми.

Я рассказываю об этих событиях не для того, чтобы описать трудности студента Билла Расселла. Я рассказываю это, чтобы объяснить, с какими ожиданиями я пришёл к своему первому тренеру в новом мире — в «Бостон Селтикс».

Ред Ауэрбах стал тренером «Бостона» в 1950 году, когда ему было тридцать два, а мне шестнадцать, и я учился в полностью чёрной школе McClymonds в Западном Окленде. Мы даже не знали о существовании друг друга. Мы были максимально далеки друг от друга.

Впервые Ред услышал имя Билл Расселл в 1955 году, на моём третьем курсе, ещё до того, как я привёл свою команду к первому из двух национальных титулов. В декабре того года ему позвонил Билл Райнхарт, его бывший тренер. Ред многому научился у него, включая быстрый отрыв, который тогда ещё не был распространён в профессиональном баскетболе, и очень уважал его мнение. Райнхарт только что видел мою игру на турнире в Оклахома-Сити и сказал: «Вот тот игрок, который тебе нужен. Этот парень сделает тебя чемпионом». Он не объяснил ничего подробно — он был человеком немногословным. Но, как и мы с Редом, он понимал главное.

Ред не стал полагаться только на его слова. С самого начала тренерской карьеры он думал только о победах. Как и я, он был стратегом, новатором и человеком, ориентированным на результат. Его гениальность заключалась в том, что он постоянно искал новые способы сделать свою команду сильнее и обыграть соперников. Как и мой отец, он всегда имел план. В середине 1950-х его главным планом было найти доминирующего центрового. Самой сильной командой того времени были «Миннеаполис Лейкерс» с их центровым Джорджем Майканом, который привёл их к пяти чемпионствам. Победа — вот что двигало Редом. Майкан побеждает. Значит, мне нужен игрок, который сможет победить Майкана. Это было логично.

Когда я получил право участвовать в драфте 1956 года, Ред всё ещё знал обо мне немного. Поскольку Райнхарт так высоко меня рекомендовал, Ред следил за моим последним сезоном и знал, что я привёл Университет Сан-Франциско к очередному чемпионству. Но лично он никогда не видел, как я играю. В те времена не существовало видеозаписей матчей, и разведку приходилось вести любыми доступными способами, главным образом через устные рекомендации. Поэтому Ред начал спрашивать своих коллег-тренеров и бывших игроков, которые видели меня в деле, что они знают о Билле Расселле.

Одним из тех, с кем он поговорил, был бывший игрок «Селтикс» Дон Барксдейл, который жил в Окленде, Калифорния. До профессиональной карьеры Барксдейл учился в UCLA и видел мою игру. Его оценка совпала с мнением Райнхарта: «Это тот парень, который тебе нужен». В итоге Ред решил, что я именно тот игрок, который может помочь ему выиграть чемпионат. Он начал разрабатывать хитроумный план, как обойти две другие команды на драфте и заполучить меня для «Селтикс».

Это было непросто. Первая проблема заключалась в территориальном праве выбора. Это было правило, позволявшее команде автоматически выбрать игрока из своего региона. Руководители НБА в Нью-Йорке ввели это правило, потому что считали, что все лучшие игроки находятся именно там. Ред использовал это право, чтобы выбрать Томми Хайнсона из Holy Cross, но следующий выбор у него был только под седьмым номером. Первым выбирал «Рочестер Ройалс», и следующим шагом Реда было придумать способ не дать им выбрать меня.

Были и другие сложности. Одной из них было личное обещание, которое он дал своему звёздному центровому Эду Маколи. Маколи был родом из Сент-Луиса, где у него дома жил тяжело больной сын. Он всерьёз подумывал завершить карьеру, чтобы быть рядом с ним. Ред пообещал решить эту проблему, хотя не сказал как. Поскольку «Сент-Луис Хокс» имели второй выбор на драфте, Ред придумал план, который одновременно помогал Маколи и приближал его к цели — заполучить меня. Когда я узнал об этом через пару лет, это произвело на меня сильное впечатление.

Сначала он позвонил владельцу «Хокс» Бену Кернеру, человеку, которого он когда-то тренировал и не переносил. Если бы он смог убедить Кернера отказаться от выбора меня, это было бы идеально. Поэтому он предложил Маколи, своего лучшего снайпера, и седьмой выбор «Селтикс» в обмен на право «Сент-Луиса» выбирать вторым. Но Кернер понимал, что Ред оказался в сложном положении, и потребовал больше. Он хотел также получить Клиффа Хейгана, перспективного молодого форварда из Кентукки. В этот момент владелец «Селтикс» Уолтер Браун сказал Реду: «Ты не можешь обменять Эда Маколи! Он наш лучший игрок!» Тогда Ред попросил самого Маколи поговорить с Брауном. Маколи сказал: «Я хочу, чтобы вы обменяли меня в Сент-Луис. Вы сделаете мне одолжение, потому что я смогу заботиться о своём сыне и при этом продолжать играть». Этого было достаточно. Браун был человеком сочувствующим и согласился.

«Сент-Луис» был доволен. Теперь оставался главный шаг — «Рочестер Ройалс». У них был первый выбор, и Ред должен был не допустить, чтобы они сказали: «Рочестер выбирает Билла Расселла». У «Рочестера» уже был Морис Стоукс, великолепный молодой центровой, лучший по подборам в лиге, и Ред решил, что второй центровой им не нужен. Тогда он убедил Уолтера Брауна позвонить владельцу «Рочестера» Лесу Харрисону с необычным предложением. Браун сказал: «Послушай, Лес. Я президент шоу Ice Capades. Если вы не будете выбирать Расселла под первым номером, просто скажите дату, и мы привезём Ice Capades в ваш зал на две недели». Это был пример гениальности Реда — его способности находить нестандартные решения. Он знал, что в межсезонье большие арены часто пустуют. Шоу Ice Capades означало аншлаги каждый вечер и гарантированную прибыль. Харрисон согласился. Он был бизнесменом, и это было выгодное предложение.

Почему я рассказываю эту историю? Потому что, хотя я узнал её только через год, когда мы с Редом ещё только узнавали друг друга, она дала мне важное понимание его характера. Как и я, Ред был абсолютно предан победе и готов идти против общепринятых представлений ради своей цели. Он доверял советам друзей и верил в собственную интуицию. И он использовал нестандартные, ориентированные на результат решения, чтобы добиться своего. То, как он сумел соединить всё это воедино, вызывало у меня восхищение. Это укрепило основу наших отношений.

Впервые я встретил Реда сразу после драфта, когда олимпийская сборная США играла товарищеский матч в Университете Мэриленда. Он пригласил всю команду к себе домой в Вашингтоне после игры. Я немного нервничал, потому что сыграл в тот вечер плохо — что случалось редко — и знал, что Ред и Уолтер наблюдали за мной. Я подошёл к ним и сказал: «Сегодня я сыграл очень плохо. Обычно я играю намного лучше. Это больше не повторится». Спустя годы Ред сказал мне, что тогда он сказал Уолтеру: «Я никогда не слышал ничего подобного от игрока. Обычно они оправдываются — говорят, что виноват тренер или что им не давали мяч. Может, в этом парне что-то есть». Он сказал, что это впечатлило их больше, чем моя игра.

В тот вечер у меня не было особого мнения о Реде. Он был вежлив и доброжелателен. Но моя настороженность по отношению к тренерам уже сформировалась. Если человек, которого я уважал, что-то мне говорил, я был готов слушать и анализировать. Но всё остальное я просто игнорировал. В тот момент я воспринимал себя как интеллектуального толстокожего — человека, которого трудно задеть. Я был уверен, что справлюсь с чем угодно. Я знал, кто я такой, и помнил уроки о том, как выживать и добиваться успеха в враждебном мире, не теряя собственного достоинства. Поэтому, когда я приехал в Бостон, моё отношение было простым: я мужчина. Я сам о себе позабочусь.

Ред Ауэрбах, один из величайших тренеров в истории спорта, умер 28 октября 2006 года. Билл Расселл — пятикратный MVP и звездный центровой команд Ауэрбаха, которые выиграли одиннадцать чемпионских титулов за тринадцать лет, — тогда почти ничего не сказал публично. Их отношения были настолько глубоко личными, что он не мог выразить их несколькими дежурными словами.

На самом деле, мало кто знал, что Ауэрбах и Расселл — один невысокий, дерзкий еврей из Бруклина, другой высокий, напряжённый афроамериканец из Луизианы и Окленда — были гораздо больше, чем просто тренер и игрок. За тринадцать лет совместного создания спортивной династии, одной из величайших всех времён, их отношения превратились в редкий и показательный пример глубокой мужской дружбы: уверенной, поддерживающей, основанной на взаимопонимании и общих целях, даже если многое оставалось невысказанным. Они оставались близки до конца жизни Ауэрбаха, несмотря на расстояние и редкие встречи. Настоящие друзья всегда рядом друг с другом — когда бы ни возникла необходимость.

Red and Me — выдающаяся книга. Это дань уважения непревзойдённому тренеру, показывающая, как он добивался результатов, которых не удавалось никому другому; вдохновляющая история общего успеха, в которой каждый отдал всё и получил взамен ещё больше; и, возможно, одно из лучших описаний мужской дружбы, когда-либо появлявшихся на бумаге. Кто бы мог подумать, что такие разные люди смогут стать настолько неразрывно связанными? Почти никто. Теперь Расселл рассказывает эту историю сам.

Пролог

«Не падай».

Мы с Редом Ауэрбахом были друзьями всю нашу взрослую жизнь — почти пятьдесят лет. Но мы никогда об этом не говорили. В этом и заключалась одна из причин, почему наша дружба работала. Он всегда знал, что был одним из немногих людей, которые мне по-настоящему дороги. И я всегда знал, что был одним из немногих, кто по-настоящему дорог ему. Это не нужно было произносить вслух.

Когда я пришёл в «Бостон Селтикс» в 1956 году, я почти ничего не знал о Реде Ауэрбахе как о тренере — да мне и не было до него особого дела. Мой опыт общения с предыдущими тренерами — в колледже и в олимпийской сборной США — был далеко не дружелюбным, поэтому я просто ожидал очередных напряжённых, конфликтных отношений с тренером. И меня это вполне устраивало. Но когда после Олимпиады я приехал в Бостон, Ред был уверен в себе, и я был уверен в себе. Ему не нужно было доказывать, что он великий тренер. А мне — что я великий игрок.

Хотя как люди мы происходили из совершенно разных миров, мы очень рано поняли, что как профессионалов нас объединяет общая цель — выигрывать баскетбольные матчи. По мере того, как развивались наши отношения на площадке, мы также обнаружили, что философски смотрим на жизнь одинаково. Наши основные принципы — о том, как быть мужчиной, как быть профессионалом, как быть другом — совпадали, поэтому нам никогда не нужно было обсуждать, кто мы и как должны себя вести. Мы просто жили этим. В течение следующих тринадцати лет баскетбол стал основой, на которой наши отношения прошли путь от осторожности — к восхищению, затем к доверию и уважению и, наконец, к дружбе, которая продлилась всю жизнь.

После того как я завершил карьеру в 1969 году, мы с Редом виделись нечасто. Но, хотя я жил в Сиэтле, а он — в Вашингтоне, мы по-прежнему оставались важной частью жизни друг друга. Несколько раз в год мы оказывались одновременно в Бостоне. Если «Селтикс» играли дома, мы вместе шли на матч в «Флит-центр». В остальное время мы поддерживали связь по телефону. В 2005 году, когда здоровье Реда ухудшилось, я стал регулярно звонить ему, чтобы он знал: я думаю о нём. Я понимал, что ему звонят многие. И я также знал, что когда человеку плохо, он тратит много сил на то, чтобы успокаивать друзей и говорить им не беспокоиться. Я не хотел забирать у Реда его силы ради собственного спокойствия, поэтому наши разговоры были короткими. Для меня было важно лишь одно — что это мой друг. Для него — что он слышит своего друга.

Я помню наш последний разговор — за несколько недель до его смерти — так же ясно, как и наше первое чемпионство полвека назад. Он взял трубку своим фирменным раздражённым, хриплым рыком:

— Что!

— Ред?

— Кто это? — всё тем же недовольным тоном…

— Это Уильям Ф. Расселл.

— Эй, Расс! Как ты?

— Нормально. Вопрос в том, как ты?

— Ну, сам понимаешь… день на день не приходится. Лучше не становится. Но ты не переживай. Со мной всё в порядке.

Он никогда не хотел, чтобы его жалели — никогда. Его отношение к жизни было таким же, как у меня: я сам о себе позабочусь. Мне не нужна ничья жалость.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет. Если мне что-то понадобится, я сам тебе позвоню.

— Хорошо. Тогда до связи.

Вот и всё. Коротко и по делу — как почти все наши разговоры. Конечно, тогда я не знал, что это будет последний. Но, хотя многое осталось несказанным, у меня нет никаких сожалений. Мы полностью понимали друг друга — в этом и был фундамент нашей дружбы. Это вообще основа любой настоящей, долгой дружбы.

Много лет назад я сформулировал для себя одну мысль, которая точно это выражает. Не знаю, услышал ли я её где-то или придумал сам. Но она стала частью меня:

Гораздо важнее понимать, чем быть понятым.

Перед тем последним звонком Реду мы с моей женой Мэрилин уже запланировали поездку на восток в середине октября. После остановки в округе Ориндж, Калифорния, где я должен был сыграть в благотворительном гольф-турнире знаменитостей в поддержку Фонда борьбы с раком груди имени Сьюзен Дж. Комен, мы поехали в Хайаннис-Порт, штат Массачусетс, на мемориальный гольф-турнир Роберта Ф. Кеннеди. Я понимал, что здоровье Реда лучше уже не станет. И у моего бывшего партнёра по «Селтикс», Фрэнка Рэмзи, который жил в Кентукки, тоже были проблемы со здоровьем после предыдущего года. Поэтому я решил, что пришло время увидеть их обоих ещё раз.

Когда мы приехали к дому Реда в Вашингтоне, округ Колумбия, его домработница впустила нас. Ред вышел нам навстречу, мы обнялись, и он медленно провёл нас в свой кабинет, опираясь на трость. Он сел в своё любимое большое кресло и поставил трость рядом на пол. Мы начали говорить о жизни — о том, где он находится в своей, и где нахожусь я в своей.

— Знаешь, кажется, я наконец нашёл спутницу жизни, — сказал я.

Он понял, что я говорю о Мэрилин — он познакомился с ней несколько лет назад на игре «Селтикс». Но я не рассказывал ему подробно о наших отношениях. Мы никогда не обсуждали личные дела, если только у кого-то из нас не было серьёзной причины это сделать.

— Это здорово, Расс. Я рад за тебя, — сказал он и подмигнул. — Я знаю, ты долго был один.

— А знаешь, что Дотти говорила обо мне? — ответил я.

Он сразу оживился, услышав её имя. Она была его женой пятьдесят девять лет, прежде чем умерла шесть лет назад.

— Дотти много чего о тебе говорила. Что именно?

— Когда я впервые встретил вас на вашем приёме, она сказала тебе: «Я так рада, что ты выбрал его на драфте. Какой приятный молодой человек!»

— О да, — фыркнул он. — Ты хорошо её обманул.

Это была его обычная бруклинская еврейская подколка — его способ выразить дружелюбие. Мы оба постоянно подкалывали друг друга.

— Она была моей самой преданной болельщицей, — сказал я.

— И что?

— А то, Ред, что теперь я так же отношусь к Мэрилин.

Мой громкий смех слился с его тихим смешком. Было приятно видеть, что он повеселел.

Потом мы заговорили о нашей долгой поездке в Вашингтон.

— Ты всегда любил водить, правда? — сказал он. — Что случилось с той спортивной машиной, что у тебя была? Всё ещё носишься на ней как сумасшедший?

Он имел в виду мой Lamborghini. Он постоянно подкалывал меня из-за одного случая, когда я тренировал «Селтикс» и приехал на игру на нём во время снежной бури. Машина очень низкая, почти без клиренса, и в итоге я застрял в сугробе. Я попал на игру только к последней четверти, и Реду пришлось спуститься с трибун и самому встать у кромки площадки.

— Нет, — ответил я с гордой улыбкой. — Теперь мы ездим… на хорошем, медленном минивэне.

— Вот до чего дошло, да?

Я знал, что его до сих пор огорчает то, что он больше не может водить.

Пока он не заболел, он всегда сам ездил повсюду на кабриолете с номерным знаком CELTICS. Я рассмеялся, вспомнив случай, когда его пригласили выступить в школе и прислали за ним лимузин, а он просто поехал следом за лимузином на своей машине.

В конце концов мы заговорили о баскетболе.

— Господи Иисусе, эти чёртовы баскетболисты сегодня, — сказал он. — Они ни черта не понимают. Я виню тренеров. Берут тайм-аут — и начинается какой-то базар. Все эти помощники тренера что-то обсуждают между собой. А потом — пять-шесть секунд говорят с игроками. Что, чёрт возьми, можно объяснить игроку за пять секунд? Ты видел когда-нибудь что-нибудь глупее? Да не нужны все эти проклятые помощники. В итоге ты тренируешь их, а не игроков!

Он снова был в своей стихии. Но я не хотел его утомлять, поэтому в конце концов поднялся, чтобы уйти.

— Ну что ж, Ред, нам пора ехать, — сказал я.

Когда мы с Мэрилин подошли к двери, я спокойно добавил:

— Ещё увидимся.

Когда я уже собирался выйти, он вдруг окликнул:

— Подожди минуту! Подожди!

Он поднялся с кресла и осторожно подошёл к нам, медленно, опираясь на трость.

— Послушай, Расс, — сказал он серьёзно, совсем как на одном из наших личных разговоров тренера и игрока. — Это важно. Когда состаришься, не падай. Потому что с этого всё и начинается. Так что запомни: не падай.

Это застало меня врасплох.

— Хорошо, Ред, — ответил я. — Постараюсь не падать.

Раньше наши прощания были, как мы сами любили говорить, «ничего особенного». Но в этот раз всё было иначе, и я это почувствовал. Во-первых, он приложил большое усилие, чтобы подняться, подойти ко мне и сказать это лично. Во-вторых, я знал, что несколькими месяцами ранее он упал. А когда люди в возрасте падают, часто бывает так: вроде всё было нормально — и после падения они уже никогда полностью не восстанавливаются.

Когда мы с Мэрилин вышли на улицу, я невольно улыбнулся. Я понял, что его слова «не падай» на самом деле были предупреждением для друга: когда состаришься, будь осторожен. Береги себя.

Это меня согрело. Так он выражал свою привязанность. Мы никогда не говорили об этом прямо — всё оставалось между строк. Мы оба выросли в эпоху, когда существовали жёсткие представления о том, как мужчина должен выражать чувства. Одно из них заключалось в том, что мужчина никогда не говорит другому мужчине «я тебя люблю». Даже сегодня большинство не скажет другу «ты мне очень дорог» или даже просто «мы друзья». Поэтому мы нашли другие способы передавать эти чувства — а потом сразу переходили к следующей теме. Мы никогда не задерживались на этом надолго.

Когда мы сели в машину, мне пришло в голову, что его предупреждение не падать — это то, что женщина назвала бы нежным жестом дружбы. Это глубоко тронуло меня. Несмотря на болезнь, несмотря на слабость, он думал о своём друге. Он думал обо мне.

Когда мы уезжали, я наслаждался этим моментом и нашим коротким визитом. Я подумал: «Как хорошо, что я приехал». А потом почти сразу: «А завтра утром — снова в дорогу».

Глава 1

Общая почва

Для меня дружба — это просто.

Мне нравится представлять её как ту знаменитую фотографию Эйнштейна, стоящего у доски, исписанной длинными, сложными уравнениями, которые в итоге сводятся к короткой формуле внизу: E=mc². Гениальность заключалась не только в том, что он понимал эти длинные уравнения и знал, что с ними можно сделать, но и в том, что он сумел свести их к одной короткой формуле, которая их определяет. Мои отношения с Редом Ауэрбахом были теми самыми сложными уравнениями на доске Эйнштейна. Нашим E=mc² была простая дружба, которая всё это объясняла.

У меня ограниченное число друзей. Я держу этот круг небольшим, и он никогда не меняется. Однажды меня спросили:

— Что происходит, когда ты заводишь нового друга?

— Кто-то должен уйти! — рассмеялся я.

На самом деле, за всю мою жизнь — а она была очень насыщенной — у меня было лишь несколько по-настоящему близких друзей. Каждый из них был совершенно особенным. Но Ред был особенным по-своему, и, пожалуй, самым неожиданным из всех. Наши отношения невозможно объяснить логикой. Не было никаких очевидных причин, по которым мы вообще должны были стать друзьями. Мы происходили из разных миров и сред: белый еврей из Нью-Йорка, из семьи иммигрантов, и чернокожий парень с сельского Юга, выросший в условиях сегрегации в Луизиане, а затем в бедных городских кварталах Калифорнии. И всё же мы нашли способ встретиться на общей почве. Именно это и сделало нашу дружбу уникальной.

Я не могу говорить за Реда о том, что он принёс с собой из своей среды, но могу рассказать о главных уроках, которые получил из своей. Прежде всего — о том, что самым первым, что я понял в жизни, было то, что мои родители меня любят. Их безусловная любовь была самым ценным, что они могли мне дать — она сформировала мой характер и стала основой моей личности. Моё уважение и любовь к ним сохранились на всю жизнь.

Поскольку я вырос на Глубоком Юге 1930-х и 1940-х годов, вовсе не было очевидно, что я когда-нибудь буду открыт для дружбы с белым человеком. Но, слушая свою семью и наблюдая за тем, как они живут, я усвоил основные ценности — уважение, порядочность, доверие, честность, верность, справедливость, независимость, сочувствие — которые и сделали возможной мою дружбу с Редом Ауэрбахом. В этом смысле они были моими учителями: они знали, что в жизни действительно важно. И они подтверждали это каждый день — своим примером и своими словами.

Мой отец, которого я всегда называл мистер Чарли, унаследовал свои ценности от своего отца, к которому испытывал огромное уважение, восхищение и любовь. Мой дед, Расселл, был сильным, трудолюбивым и независимым фермером-арендатором. У него была собственная упряжка мулов, и он работал на себя. Он был упрямее своих мулов и не терпел оскорблений — ни в свой адрес, ни в адрес своей семьи. Для меня он был по-настоящему великим человеком — воплощением того, каким должен быть мужчина. Отец рассказывал мне о нём замечательные истории, которые я никогда не забыл. Эти истории научили меня тому, что мистер Чарли называл «как выжить в этом мире и добиться успеха, не потеряв своего достоинства».

Одна из таких историй была о том, как, когда родился мой отец, дед Расселл понял, что поблизости нет школ для чернокожих детей, и решил построить одну сам. Он отправился на лесопилку, заказал пиломатериалы и заплатил вперёд. Очень быстро стало известно, зачем он это сделал. В сельской местности тогда люди собирались небольшими группами и обсуждали всё, что происходило вокруг. Это было похоже на устную переписку в текстовых сообщениях — информация распространялась по всему сообществу практически мгновенно.

Когда мой дед приехал на лесопилку за своим заказом на упряжке мулов с повозкой, служащий отказался выдать ему пиломатериалы.

— Негритянским детям школа не нужна, — сказал он деду. — Им не нужно уметь читать, чтобы собирать хлопок.

— Хорошо, сэр. Тогда верните мне мои деньги, — ответил дед.

— Дед всегда говорил “сэр”, даже когда собирался надрать белому задницу! — рассказывал мне мой отец.

Но тот человек отказался и от этого.

— Чёрт возьми, белый человек не обязан соблюдать никаких соглашений с негром, — сказал он.

— Ну что ж, сэр. Тогда у вас есть три варианта, — ответил дед. — Вы можете отдать мне мой лес. Вы можете вернуть мне мои деньги. Или я могу вас убить.

В той напряжённой расовой обстановке Луизианы того времени такие слова могли стоить чёрному человеку жизни. Но деду было всё равно; он не терпел несправедливости или неуважения ни от кого. Все знали о его чувстве справедливости и несгибаемой гордости: я не позволю ни одному человеку навязывать мне свою волю. И все знали, что при необходимости он воспользуется своим ружьём. В итоге дед получил свой лес — и построил школу, а также собрал 42 доллара на годовую зарплату первого учителя. Много лет спустя я сам учился в школе точно такого же типа.

Мистер Чарли всегда говорил, как он гордится своим отцом за то, что тот боролся за уважение. Дед отстаивал себя всю свою жизнь. Например, в 1917 году он прогнал Ку-клукс-клан. По рассказу моего отца, в конце сельскохозяйственного сезона белый фермер отказался выплатить деду его честную долю от продажи урожая, хотя дед помогал ему с посадкой, обработкой и сбором. Когда дед высказал ему всё, что думает, фермер пригрозил избить его за дерзость.

— Сэр, — ответил дед, — вы и кто ещё?

Он взял своё ружьё и прогнал фермера со своей земли. Но перед уходом тот пригрозил:

— Мы ещё вернёмся за тобой! Сегодня ночью!

Дед вернулся домой — у него был собственный дом, в котором он жил до самой смерти; он был полностью независимым человеком — и увёл свою семью в безопасное место, где их не смогли бы найти. Затем он вернулся и стал ждать, вместе со своей собакой и ружьём. Той ночью собака залаяла, когда к дому подъехали грузовики с людьми из Клана — так называемыми Ночными всадниками. Один из них крикнул:

— Выходи сюда, старик, получи свою порку, чтобы знал, как обращаться с белыми!

Дед крикнул в ответ:

— Сэр, вам придётся войти в этот дом и взять меня!

Когда кто-то выстрелил в сторону дома, дед выстрелил в темноту из своего ружья, заряженного картечью. Он сбил ветки с деревьев, и никто никогда не рассказывал, что было дальше. Но Ночные всадники поспешно исчезли; они не рассчитывали на такое сопротивление.

Мне нравится эта история. В детстве я знал о Ночных всадниках только то, что они разъезжали по ночам, ненавидели чёрных и считали, что им всё позволено. В то время и в том месте мир был для меня буквально чёрно-белым. Я воспринимал Ночных всадников как «плохих парней» из ковбойских фильмов. История о том, как дед прогнал этих «плохих парней», приводила меня в восторг и наполняла гордостью, так же, как и моего отца. Но реальность не была чёрно-белой. Большинство белых южан никогда публично не говорили о том, во что они действительно верили и за что были готовы умереть. Но через массовое запугивание они ясно давали нам, чёрным, понять, за что можем умереть мы.

У деда был девиз, который он передал моему отцу, а тот — мне: «Человек должен провести внутри себя черту, которую он не позволит никому переступить». Я всегда гордился его мужественным достоинством перед лицом сил, гораздо более могущественных, чем он сам. И на меня произвело глубокое впечатление то, что он никогда не позволял себя угнетать или запугивать. В молодости я принял этот девиз и провёл свою собственную внутреннюю черту, и всю жизнь твёрдо стоял за ней. Теперь у меня есть свой девиз: «Если ты переступаешь эту черту — ты не уважаешь меня».

Мистер Чарли был сильным, достойным и находчивым человеком, преданным мужем и отцом. Без всяких сомнений, он был моим лучшим другом — и точка. Он не говорил мне «я люблю тебя» до тех пор, пока ему не исполнилось восемьдесят с лишним лет, но в этом не было необходимости. Я знал это с самого рождения, потому что он показывал это своими поступками. Например, он рассказал мне историю о том, что случилось с ним во время Второй мировой войны, когда мне было девять лет и он работал на фабрике Bancroft Bag Factory в нашем родном городе Уэст-Монро.

На фабрике он фактически был помощником начальника смены. Он умел работать на всех станках, был мастером на все руки и достаточно сообразительным, чтобы самостоятельно решать любые проблемы. Каждый раз, когда у начальника возникали трудности, он говорил:

— Эй, Чарли. Подойди, разберись с этим.

Но назначить моего отца руководителем он не мог — или не хотел. Мистер Чарли был одним из немногих чернокожих работников на фабрике, и начальник прямо сказал ему, что не может поставить «негра» руководить белыми рабочими. Однажды один из водителей грузовика куда-то уехал, и машина сломалась.

— Эй, Чарли, — сказал начальник моему отцу. — Возьми ключи от моей машины и поезжай туда. Отдашь водителю ключи, и он вернёт машину обратно. А ты оставайся там и сделай всё, чтобы грузовик снова заработал.

Когда он справился с этим, он решил попросить прибавку.

— Чарли, я не могу дать тебе прибавку, — ответил начальник. — Если я дам тебе прибавку, ты будешь получать больше, чем некоторые из моих белых ребят. Я не могу платить ниггеру больше, чем плачу белому.

Он сказал это совершенно спокойно, как будто ничего плохого в этом не было.

Это глубоко задело моего отца. Когда он вернулся домой, он сразу позвонил своему другу, который уехал из Монро и устроился работать в Детройте.

— Каковы мои шансы получить работу, если я приеду в Детройт? — спросил он.

— Да на заводе Ford людей просто не хватает, Чарли, — ответил друг. — Каждый день в газете объявления. Если приедешь в четверг, в пятницу уже будешь работать!

В следующую субботу, как обычно, в полдень выдавали зарплату — после этого рабочие шли покупать продукты на следующую неделю. Но когда мистер Чарли получил свой чек, он сказал начальнику:

— Это был мой последний день.

— Почему? Что ты имеешь в виду?

— Я ухожу.

— О, Чарли, ты всё ещё переживаешь из-за прибавки? Послушай, вот что мы сделаем. С этого момента ты будешь отмечаться в табеле на два дополнительных часа каждую неделю. Работать больше не нужно. Просто отмечайся. Я буду платить тебе как за сверхурочные, и это будет твоя прибавка.

— Нет, думаю, не стоит, — ответил мой отец. — Это был мой последний день.

И ушёл. Он уже всё продумал заранее: собрал дома вещи и купил билет на шестичасовой поезд до Литл-Рока — первой остановки на долгом пути на север. В понедельник утром, по «случайному совпадению», к нашему дому пришли люди из призывной комиссии и стали искать Чарли Расселла. Они собирались призвать его в армию — если только, как они сказали моей матери, он не вернётся работать на фабрику. Она ответила, что он уехал и больше здесь не живёт, и что она не знает его нового адреса. Она сразу поняла, что к чему.

Это был 1943 год. Если бы мой отец остался в городе, его бы призвали в армию США. И неважно, что по закону он не подлежал призыву, потому что был женат и имел детей. Но он предвидел, что может произойти что-то нечестное. Поэтому он уехал так быстро и никому не сказал о своих планах. Позже он говорил мне: «Всегда имей план» и «Никогда не теряй бдительности, потому что некоторые люди подлые». Он использовал именно это слово — «подлые» — имея в виду, что некоторые белые были способны на всё по отношению к чёрным. Даже спустя десятилетия мистер Чарли с удовольствием рассказывал эту историю. Он гордился тем, что перехитрил их и оказался на шаг впереди, так что к тому моменту, когда они попытались что-то предпринять, он уже исчез. Я тоже гордился этим — меня это вдохновляло. Это был мой отец, человек, на которого я хотел быть похожим, и он давал мне чувство достоинства и гордости за то, кто я есть. Не пустую гордость хвастуна, а глубокое, твёрдое, внутреннее чувство самоуважения — как проведённую внутри себя черту.

Моя мать, Кэти, тоже многому меня научила о том, как быть мужчиной. Она всегда считала меня самым особенным человеком на свете. Каждый день она говорила мне: «Я люблю тебя больше всего на свете». Кэти всегда говорила со мной очень мягко — ей физически было трудно повысить голос. Она была невероятно заботливой и оберегала меня. Я был очень высоким и худым, и люди иногда говорили обидные вещи, чтобы спровоцировать меня, но она этого не позволяла. Поэтому до тех пор, пока она внезапно не умерла, когда мне было двенадцать лет, я жил как будто в коконе. После её смерти я почувствовал, что в нашем районе есть люди, которые пытаются задеть меня, унизить, потому что её больше не было рядом, чтобы защитить меня. Так я научился защищать себя сам. Я выработал защитные механизмы против любого, кого воспринимал как угрозу, и это сделало меня осторожным и независимым.

Один урок, который она преподала мне, когда мне было девять лет, оказал на меня огромное влияние. Мы только что переехали через всю страну в Окленд, Калифорния, чтобы присоединиться к отцу, который начал там новую жизнь. В то время мы жили в муниципальных жилых проектах. Однажды я играл на улице, когда мимо меня пробежали пятеро мальчишек, и один из них на ходу ударил меня по лицу. Это было послание и вызов от местной банды: всё, что я привёз с собой из Луизианы, ничего для них не значило. Когда я прибежал домой и рассказал об этом матери, она схватила ключи и потащила меня обратно через весь район, пока мы не нашли всех пятерых.

— Уильям, это те самые мальчики? — спросила она.

— Да, мэм, — почти прошептал я.

— Хорошо, — сказала она, — потому что ты будешь драться с каждым из них. По одному.

Так у меня было пять драк подряд на глазах у матери. Мне было всего девять лет, и я никогда раньше не дрался, поэтому просто размахивал кулаками как мог, чаще всего с закрытыми глазами. Две драки я выиграл, три проиграл. Когда мы шли домой, я начал всхлипывать. Кэти посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Не расстраивайся, Уильям. Ты поступил правильно. Ты постоял за себя, как мужчина. Всегда стой за себя, как мужчина». С тех пор я всегда так и делал — потому что мать дала мне огромное чувство уверенности в себе, достоинства и гордости, которое осталось со мной на всю жизнь.

Было и ещё кое-что очень важное в ценностях моих родителей, что осталось со мной: их общее чувство ответственности, верности и преданности. Тогда я этого, конечно, не понимал, но спустя десять лет это отзовётся во мне в «Бостон Селтикс», где ответственность, верность и преданность были частью самой формы. В 1943 году, когда отец уехал работать в Детройт, он стремился не просто найти лучшую работу, а построить лучшую жизнь для своей семьи. Мичиганская зима оказалась для него тяжёлой. Он сильно простудился, и болезнь не проходила три месяца, поэтому врач сказал ему: «Если вы останетесь здесь, вы не поправитесь. Вам нужен тёплый климат». Тогда он сделал несколько звонков и нашёл работу на оборонном судостроительном заводе Moore Dry Dock в Окленде, Калифорния. Некоторое время он жил в гараже, и только после того, как он добился от жилищного управления подходящего жилья, мы смогли переехать к нему. Мы были разлучены всего несколько месяцев. Мне было девять лет, и я узнал лишь позже, что, уезжая из Луизианы, отец пообещал Кэти, что заберёт нас к себе. Он сдержал своё слово, хотя ему было бы гораздо проще оставить нас в Монро. Он никогда не забывал о своих обязанностях мужчины, мужа и отца. Он был так же предан нам, как и Кэти. Этот урок я запомнил навсегда.

Особенно часто я вспоминаю это, когда думаю о болезни матери, когда мне было двенадцать. Я так и не узнал, чем именно она болела, но хорошо помню, как каждый день приходил к ней в больницу и как она говорила мне и моему брату: «Ваш отец всегда делал всё, что мог. Он хороший человек. Когда меня не станет, ему будет тяжело, поэтому вы должны помогать ему. Будьте хорошими мальчиками. Ходите в школу. Учитесь хорошо». Думаю, я тогда не до конца понял, что она имела в виду словами «когда меня не станет», потому что в двенадцать лет ты не ожидаешь смерти родителей. Я был уверен, что она вернётся домой.

Вот чего я тогда не знал: во время своей болезни она заставила мистера Чарли пообещать, что, что бы ни случилось, он сделает всё, чтобы её сыновья поступили в колледж и получили «лучшую жизнь», чем была у них. Она настаивала на этом — у неё были большие надежды на нас, особенно на меня. Она всегда говорила: «Уильям, ты поступишь в колледж, без всяких «если», «но» и «однако»!» Она считала образование необходимостью, а не выбором. Это было для неё настолько важно, что, когда я родился, она дала мне второе имя Фелтон — в честь Фелтона Кларка, президента колледжа для чернокожих.

В 1946 году, когда Кэти умерла, мой отец начал выполнять данное ей обещание. Ему пришлось пойти на тяжёлые жертвы, но он никогда не жаловался. Он был полностью предан ей и твёрдо решил воплотить её мечту о нашем будущем, особенно после её смерти. Например, за год до её смерти, когда закончилась война, судостроительные верфи и сталелитейные заводы Окленда закрылись. Многие рабочие потеряли работу, включая моего отца. Но он не позволил этому остановить себя. Он купил армейский грузовик Dodge с военных складов, построил для него кузов, установил в нём пять скамеек и сделал брезентовый навес — как у крытой повозки — чтобы защищать людей от непогоды. Каждое утро на рассвете он подъезжал на своём грузовике к углу Восьмой улицы и Центр-стрит. Если чернокожим нужна была работа, они собирались там, и он брал с каждого по одному доллару за поездку на фруктовые фермы и обратно, где они собирали персики, абрикосы, яблоки, вишни и груши. Это был его новый бизнес. Он начал его практически за одну ночь — больше ради нас, чем ради себя. Таким он был человеком.

Дело росло так быстро, что он заключил договоры с пятью другими владельцами грузовиков и с фермерами, которым требовалось больше рабочих. Очень скоро его грузовики ежедневно перевозили сотни рабочих на фермы. Он также немного руководил работами в садах, и иногда зарабатывал до 100 долларов в день. Ему нравилась эта работа: он был на свежем воздухе, помогал другим чернокожим, которым в трудные времена нужна была работа. Но главное — он был сам себе хозяином и жил по своим правилам — в лучших традициях семьи Расселлов.

Всё это рухнуло, когда через год умерла Кэти. Он сразу взял на себя ответственность: продал свой успешный транспортный бизнес и устроился на работу в литейную McCullough Foundry в соседнем Беркли только для того, чтобы каждый вечер быть дома с нами, детьми. Это была тяжёлая работа, особенно после свободы и удовольствия, которые приносил собственный бизнес. Но самой большой жертвой было то, что вместо 100 долларов в день он стал получать всего 14 долларов, плавя металл и заливая его в формы.

Мистер Чарли потерял серьёзные деньги, и вскоре у нас почти ничего не осталось. Но он понимал, что нам нужен дома человек, который любит нас, и верил, что найдёт способ заработать деньги на наше образование, когда придёт время.

Он ни разу не пожаловался — наоборот, он всегда сохранял оптимизм. Однажды я спросил его, бедные ли мы. Он ответил: «Нет. У нас просто нет денег. Бедность — это состояние ума. А безденежье — это временно». Так он относился к жизни: трудности были временными. Всегда есть что-то лучшее, если у тебя есть план и ты готов.

Когда я думаю о том времени и о жертвах, на которые он пошёл ради своих детей, мне вспоминаются два разговора, которые лучше всего показывают, каким он был человеком, и до сих пор трогают меня. Когда умерла моя мать, мистеру Чарли было чуть за тридцать — молодой, сильный, полный жизни мужчина. Но если у него появлялась женщина и мы с братом её видели, она сразу становилась для нас неприемлемой. Так устроены дети. Много лет спустя, когда я уже был взрослым, я сказал ему:

— Я должен перед тобой извиниться.

— За что? — спросил он.

— Я знаю, что после смерти мамы, каждый раз, когда тебе нравилась какая-то женщина, если она нравилась мне, она не нравилась брату. А если она нравилась ему, она не нравилась мне. Возможно, мы прогнали женщину, которая могла сделать тебя счастливым. Прости меня.

— Ты ничего не сделал, — сказал он. — Я уже встретил самую лучшую.

Он остался верен, предан и привязан к человеку, которого продолжал любить.

Другой разговор произошёл, когда я подписал свой первый контракт с «Селтикс» на 100 000 долларов. Мой отец уже постарел, но всё ещё работал в литейной. Я позвонил ему и сказал:

— Послушай, ты не поверишь. Мне действительно платят сто тысяч долларов в год за то, что я играю в баскетбол. Я говорю тебе это потому, что тебе больше не нужно работать. Я знаю, сколько тебе нужно для жизни, и могу позаботиться об этом.

— Мне не нужны твои чёртовы деньги, — сказал он.

— Почему?

— У меня есть работа. У меня есть свои собственные деньги.

— Но это ужасная работа, — ответил я. — Ты работаешь в литейной. Все твои штаны прожжены искрами. В воздухе пыль и металлические частицы. Ты работаешь у печей, а потом выходишь на холод. Это ужасно.

— Я не могу уйти с этой работы, — сказал он.

— Почему?

— Послушай, сын. Я отдал этим людям тридцать пять лучших лет своей жизни. Теперь я отдам им ещё несколько худших!

Он никогда ничего у меня не брал и никогда не позволял мне ничего ему дать. Он всегда говорил: «Я сам о себе позабочусь». В последние годы он позволял мне брать его на игры плей-офф НБА, но не более того. Тогда я решил подарить ему новую машину. Я пошёл к дилеру, купил автомобиль и сказал, куда его доставить. Я подумал, что в этом случае он ничего не сможет сделать. Когда машину привезли, ему просто вручили ключи: «Извините, кажется, это ваше», — и уехали. И вот на подъездной дорожке стояла совершенно новая машина.

Позже он сказал мне, что, когда понял, что произошло, он заплакал. Я никогда раньше не видел, чтобы он плакал.

— Жаль, что я не знал, что могу заставить тебя плакать! — сказал я.

Позже он позвонил мне и сказал:

— Я на тебя очень зол.

— Почему?

— Потому что я только что получил первый штраф за превышение скорости в своей жизни!

Когда мы вернулись в Монро, чтобы похоронить мою мать, мистеру Чарли пришлось принять ещё одно судьбоносное решение. Пока мы были там, сёстры Кэти, мои тёти, обсуждали, кто возьмёт моего брата, а кто — меня. Они говорили: «Мужчина не может один вырастить двоих детей». Но мистер Чарли сказал: «Нет! Я пообещал их матери, что сам выращу их и отправлю обоих в колледж, и именно так и будет. Это не обсуждается». Когда я стал достаточно взрослым, чтобы по-настоящему понять такую верность и преданность, я уже усвоил ещё один урок, который Кэти дала мне очень рано: всё, что ты делаешь в жизни, и каждое решение, которое ты принимаешь, имеет последствия. И эти последствия, хорошие или плохие, — это твоя ответственность, и только твоя. «Вот что это значит, — говорила она, — быть мужчиной».

Все эти уроки, которые я усвоил в детстве — уважение к другим, самоуважение, самостоятельность, честь, гордость, достоинство, ответственность, верность, преданность — были частью семейной традиции. Поэтому, став взрослым, я просто продолжил эти традиции. Моё воспитание стало одной из главных причин, почему мы с Редом Ауэрбахом смогли стать друзьями. Мы принесли в эту дружбу одни и те же ценности. Я убеждён, что если бы каждый из нас принёс меньше — или больше — ничего бы не получилось.