Мой Дедушка. Межецкий Иван Зигмундович.
Мы живём во времена относительной экономической и политической стабильности. И редко задумываемся о том, что у нас есть дом, семья, школьные друзья… Это настолько привычно. Как воздух, которым дышишь.
Война – и сразу понимаешь, как дорог хлеб, глоток воды сырой, плечо друга в бою и его грустная улыбка на привале.
Вспоминая прошлое, становится страшно и
больно за судьбы близких и дорогих нам людей. Наши бабушки и дедушки гордо
вынесли все жизненные трудности, они не сломились, и с достоинством прошли свой
жизненный путь.
Моему дедушке было 7 или 8 лет, когда началась
война. Все трудности легли на плечи стариков, детей и женщин. Но он не любит
вспоминать эти страшные годы, годы, которые калечили судьбы детей и взрослых и
безвозвратно уносили жизни самых близких и дорогих людей.
«Я знаю. Было нас четыре брата и одна
сестра, самая старшая», - начал свой рассказ дедушка.
Мы остались одни. Спали на кочме. В то
время это было не так больно. А позже, после нескольких дней, может быть,
месяцев, может, годов – мы оказались сыны врага народа. Я помню, как меня
обзывали: «Ты – сын врага народа». Это было унизительно, хотя я был не совсем
слабенький. Нужно было много работать.
А вообще-то было очень тяжело. Я
понимал, и мать понимала, что мы – дети врага народа, потому что отца моего (он
был конюх) обвинили в том, что он какой-то чуть ли не политический работник, и
его увезли в 38 году с опухшей рукой и в 38 году расстреляли.
Когда я приехал в Искитим, устроился
разнорабочим, проработал какое-то время, потом в механическом цехе устроился
учеником, фрезеровщиком, строгальщиком. Потом ушёл, меня призвали служить на
военно-морской флот, где прослужил практически пять лет. А сейчас говорят, что
полтора года – много. А за год-то ничего не поймешь.
Практически после школы пять лет служил, как бы сказать по мягче, не видя берега, не видя
других каких-то людей и вещей. Много было историй.
Я помню, как мы с матерью, в своё время, поехали на быках за сеном, и обвалился воз. Обвалился, и так было тяжело, и так мать плакала, а я вроде считался как бы мужичок. Это было в
начале войны, Великой Отечественной. Мы как-то выкарабкались, уехали и приехали домой.
А какие были ещё дела. Когда меня в 19 лет призвали служить, я ехал с Искитима до
Владивостока 7 суток. Я до этого был спортсменом,
маленьким, в то время бегал на лыжах, занимался ещё кое-чем. Попал на Русский
остров, там вместо 12 месяцев, по сокращённой программе 11 месяцев учился на
военного моряка. Конечно, был не совсем хлюпким, и не совсем боевым, но
всё-таки, как мне кажется, в обиду себя не давал. Такая была тяжёлая судьба. Мне
в 53 или в 54 году секретарь Комсомольской организации, старший лейтенант,
сказал: «За вами преследования больше не будет. Вы реабилитированы».
Думаю, что не каждый прожил такую жизнь.
Я начал работать с 6 лет. Считали, как труженика тыла с двенадцати лет. Потом я
боронил, пахал, потом сел на трактор «Сталинец». Был штурвальным на комбайн, он
был на трёх колёсах. Меня курировал, или опекал, Осипов Тимофей Денисович. Он
говорил: «Только по этого пацана кто-нибудь придёт, я с вас шкуру сдеру». А мне
было двенадцать или тринадцать лет.
Была у нас бабушка. Для того чтобы маленько покушать, мы ходили, разоряли сорочки, гнёзда вороньи и яйца пили. И вот соранки были, выкапывали, ну где там вода, оботрёшь, и съедим. Пошли мы
домой, а брат старшой говорит: «Залезь на берёзку». Я залез. А та совсем тоненькая была. Может, у меня рука тонкая была, а деревце ещё тоньше. Он говорит: «Лезь, лезь». Я лез, лез, она у меня оборвалась, и я упал. Упал, и, наверное, руку вывихнул. Мне говорит: «Ты маме скажи, что через забор перелазил, и упал на руку». Так и сказал.
Вот случай был. Пошли мы полоть поле. И там один заругался, ну как
обычно у мальчишек, и он начал серпом одного, я схватил, и вот так по пальцам порезался.
А что же делать, делать нечего, вытаскиваешь карман, обрезаешь, на руку
одеваешь. А потом приходишь, чувствуешь, что пахнет протухшим. А я потом пошёл,
там бабушка Евсееха была, что она там наделала, что накрутила – не знаю. А
палочку прикладывал, и думаю, палец выправится или нет, и тут бритвочкой кожу
резал, а сколько ни резал – палец кривой всё равно.
Но вот если говорить, я ни с кем не скандалил, ни с кем не ругался. У меня были друзья. У меня был Виктор Солосед, который болел тифом, я приходил к нему в комнату. И ничего, я не заболел. Мне
везло на хороших людей, очень везло!
И когда я ушёл служить на флот, отслужил пять лет, я потом после службы поехал на свою родину, успокоился, что вроде бы там всё нормально и вот сейчас живу.
Я на цементном заводе с разнорабочего пришёл и до заместителя главного инженера дослужил.
Когда служил во флоте, чуть не утонул. Я был торпедистом. После учебных стрельб надо было прыгать за этой торпедой, а она же 8 метров.
Вот зацепился за рымбоут, она меня ко дну метра 4 потянула. И метра 4 выбросила обратно.
И думаю: «За какие грехи?». А потом-то думаю, что это ведь служба, военная
служба. Словами такое не передать, и никак не описать. Когда я прыгнул в воду,
я вымазался в мазуте, меня в моторное отделение отвели, чтобы не замёрз, а вода-то
тёплая была. Командир приходит и говорит: «Чтобы не было холодно, выпей и не
выходи час». Потому, что я побывал в море. А там кружки алюминиевые стояли, и
был то ли спирт, то ли водка. А меня на выброске выкидывали, а раз я по специальности
такой, то и должен был вытаскивать. И до сих пор я всё это помню. Помню, как не
заставляли, а говорили: «Вот аппарат твой, вот твоя торпеда, ты и прыгай.
Пулеметчик будет своё делать дело, моторист своё, а ты своё». Вот почти пять
лет за бортом плюхала волна. Отлично. Но я никому нигде не говорил, и говорить
не буду.
А в деревне я все специальности колхозные прошёл, по тому времени. На сенокосилке косил, на жатке косил. Вот когда на жатке, силенки-то у меня не было никакой, тяжело было. Я прожил, может
быть, и тяжёловатую жизнь, а может быть, и хорошую.
А ещё меня как-то старший брат хватает и говорит: «Пошли, в школу пошли. На урок зоологии». Приходим, и он говорит учительнице: «Сейчас мой брат ушами пошевелит». А преподавательница, отрицает, что не может быть такого. Я пошевелил, но до сих пор мне не могут объяснить, почему
человек ушами шевелит.
Я помню, как я объезжал лошадей. Они же так сбрасывали, так брыкались! Была лошадь такая, Буян, она могла идти грудью на всех. А я не знаю, почему они меня любили. Вот я в поле выйду, какую-нибудь лошадь взять надо, вот оскалится, а потом улыбается. Я думаю, что лошади –
умные животные, не то, что мы. А хлестать их не надо никогда.
Лес – это самое лучшее. За огородами был лес. Там вымачивали коноплю, лён. За этим лесом, может, в километре, была пасека, и дедушка Евсей так нас кормил мёдом. Это было незабываемо. Но он
говорил: «Вы, дети, много не ешьте, а то на животе начнут всплывать капли мёда».
У нас была на дворе собачка. Её называли Дамка. Был амбар, который стоял на чурках. Собака кормила сама себя. Вот выйдет из-под амбара, глядишь – заяц. Мясо есть. А потом, через некоторое время, там
щенки появились. Она им тоже носит. Так называемая поскотина была, она через
неё зайца приносила, куропатку, и кормила своё семейство, и нас ещё
подкармливала. А мы и охотились немного. Вот мы соранки ели, пучки, язычки.
Вот, я думаю, если бы не это, мы бы от голода умерли, ведь нас пять человек было.
Я помню, когда у нас бабушка приехала, Иосиф уже пахал. А бабушка утром встаёт и спрашивает: «Кто же мои помои съел?». Она там, что мы ели помыла и оставила. А Старший брат приехал с поля и всё
съел, и ещё сказал, что вкусно было. Вот как жили, не то, что сейчас.
А вот когда в Искитиме жили, мы к старшему брату, на корове ездили, двести двадцать километров. Втроём с шести утра и до шести вечера.
Главное, что я привык, если меня называли сыном врага народа, то я должен всего добиваться сам.
Сегодня, мне никто плохого слова не сказал, я никому плохого слова не сказал. Пусть будет им всем хорошо!»
Рассказ дедушки – это частичка истории моей страны. Своим благополучием мы обязаны
людям, пережившим ужасы войны. Они проложили дорогу мира ценой собственной
жизни.
Мы, потомки, продолжаем собственный путь
и просто обязаны помнить и чтить старшее поколение.
Но до сих пор на нём лежал отпечаток войны: в его сердце тяжёлые переживания, раны и
слёзы. Память как мозаика. Дедушка постарался убрать из неё стёклышки,
способные ранить, поэтому он не рассказывал о военном детстве, поэтому его
воспоминания обрывочны и беспорядочны. Да и мне очень сложно восстановить их
последовательность, потому что невозможно поверить, что ребёнок мог так жить!
Война… Как много в этом слове боли,
страха, отчаяния. И с этим словом сливались жизни детей. Слово, от которого на
глазах добрых стариков выступают слёзы.
Если даже такая жизнь воспринимается
менее трудной, то можно только предположить, что вынесли люди в тылу во время
войны...
Слушая историю жизни дедушки, я заплакала. Но не только от того, какую жизнь он прошёл, а от того, как терзали его сердце воспоминания, от того, как он вздрагивал после некоторых
слов и молча вытирал тихо упавшую слезу.
