22 апреля - 3 мая 2025 года.
Спасибо за идеи и персонажей:
Егору Летову,
Александру Башлачёву,
Кристине Рыбниковой,
Кире Юдиной,
И Норду Малиновскому.
Я все радостнее смотрел на яхту. Белой жемчужиной она высилась над поверхностью воды, волны бились о борта, а с палубы мне махал мой испанский гид-переводчик. Красиво. Океан тщетно осаждал вечерний Лиссабон, всюду ходили знойные испанки в бикини, торговцы уличной едой и туристы. Солнце горело поджарой лепешкой над горизонтом, и в этом золоте заката купалась моя персональная яхта. Ну не счастье ли? Я взобрался по трапу на борт, и дал команду отчаливать. Через полчаса мы будем на месте. Место – отельный комплекс с казино и ресторанами. Как говорится, в кармане джинс без трех рублей два миллиона! Джинсы кстати были совсем дешевые, как и ярко-желтая пляжная рубашка, но меня это мало волновало. Я зашел в кают-компанию, где уже сидели мои друзья, и мы дали дёру по волнам, направляясь в прибрежную гостиницу о пяти звездах. Потом был чей-то номер, несколько бутылок ягодной водки, и компашка, натуральный состав которой напоминал каст дешёвого телесериала: непьющий картавый ботаник, aka омут с чертями, одетый в тёртые джинсы и серое худи, энергичная девчонка, королева тусовок с лесенкой свежих шрамов под длинными рукавами кофты. Я ее знал хорошо, и в любой момент она могла просто уйти в свой номер, и попытаться выброситься из окна на равнодушную кладку мостовой. Поэтому приходилось за ней следить. Ещё была меланхоличная молчаливая наблюдательница в просторной темной рубашке, с таким же темным хвостиком на голове, словно тень преследующая нас, и только изредка вступающая в непосредственный диалог (в основном, по делу). Примечательно, что имён этих людей я не помню, хотя знал их, кажется, всю жизнь. Мы вписывались в отеле на берегу моря, по началу просто играли в карты. Я был счастлив. Спустя пару часов и пару литров водки, тусовщица уже валялась на полу, а ботаник с отвращением наблюдал, как я читаю поэмы Маяковского заплетающимся языком. Потом мы пошли покурить, и на какую-то центральную улицу Лиссабона вылетело четверо пар резиновых тапок. Мы шли и говорили о разном, в основном говорили я и тусовщица, ботаник же изредка поправлял нас, а меланхолик слушала с двух шагов. Стоит отметить, какими же наши спутницы были красивыми. Без какой-либо пошлости, меня всегда по-светлому эстетически поражала женская красота. Осмелюсь даже предположить, что ее можно считать единственным аргументом в пользу существования Бога...
Стоит так же отметить, что я был свободен. Мог спокойно кинуть вслед задевшему меня плечом испанцу едкое: "Чтоб ты прокис, шлепок говяжий!", на что меня одернули бы товарищи, прошипев недовольно: «Витька, отлезь от него». Мог даже затеять драку на улице. После этой драки я не помню уже ничего. Потом я видел пустые бутылки на полу, и видеоматериалы, отснятые по пьяни. Это было смешанно-фееричное зрелище.
На утро меня истошно рвало.
Серые облака высосали последние краски из городского пейзажа. Ветра, скользящие между бетонных форпостов спального района, стонали куда-то в пустоту свои шаманские песни. Щедро рассаженные гряды хрущёвок создавали иллюзию покинутого древнего города с величественными склепами и спящими великанами. К слову, обитатели этих склепов в действительности имеют больше схожих черт с жуками-хрущами, нежели с Хрущевым, поименным батюшкой городов-могилищ. Ровно так же большую часть жизни хрущи проживают личинкой, копошась в сырой земле по подворотням и рощам, а после двух-трёх кладок яиц, погибают. Нет, конечно, человеки не мрут моментально после рождения потомков, но при чем тут вообще смерть физическая? Многие ведь умирают в 27, просто хоронят их в 72, как говаривал когда-то Марк Твен...
Среди бесконечно кричащих рекламных баннеров, манерная радость которых, кажется, остаётся шрамами приторных улыбок на дешёвых пластиковых холстах, шла чья-то тень. Она то произрастала до самой границы черно-белого неба, то помещалась в ладони. Стороннему наблюдателю сразу бы причудилось, будто тень озирается по сторонам, прячется сама в себе, в тени дворовых переходов, жмется в пустого цвета бетон, стараясь впитаться в него незаметной сыростью. Не хочет, чтобы кто-то обратил на нее внимание. Но большинство и так не обратит внимания. До своего подъезда тень дойдет вполне спокойно, без происшествий. Только на пороге квартиры его остановит старушка, обеспокоенно заглянув в глаза поверх очков. Кажется, эта женщина заставила тень дрожать, и от волнения та заёрзала руками по брюкам.
- Ты чего так поздно, Вить?.. Я грешном делом подумала, мол, случилась чего, Боже упаси...- обеспокоенно запричитала старушка, суетясь в тесной прихожей.
- Да все в порядке, ба, я же уже не ребенок, за каждый шаг отчитываться. - чуть осмелев, протянул Витя-тень. Витей его звать. Виктор Черных.
Под глухой монолог бабы Нюры об ужине и его худобе, Витя проскочил в свою спальную комнату. Бабушка спала в зале (если, конечно, могла заснуть), оставляя включенным телевизор и настежь распахивая балконную дверь, отчего дом оккупировали десятки противных и надоедливых комаров. Комната же Вити Черных идеально дополняла его фамилию: обклеенные постерами треш-дэт-грейн-гранж-психодел-готик-метал групп всех мастей стены, занавешенные окна, кровать, заряженная шерстяным одеялом, и одна мерцающая настольная лампа. Сев около нее, Витька вывернул содержимое карманов на стол. Пара монет, зажигалка, какой-то бумажный сор, и прозрачный пластиковый пакетик с белым порошком. Что называется, "Закрой свою молодость в зип-локе". Но тут все отнюдь не так поверхностно. Видите ли, наш герой вовсе не является представителем касты идиотов, не принадлежит к дурной компании, никогда не пил и не курил, и, в общем-то, вел порядочную жизнь порядочного ребенка, подростка и юноши. Это его и убивает. Ведь как же так: алчные кумиры миллионов на сцене, руки в камнях, нос в табаке, подлецы и лжесвидетели у власти, гопники и маргиналы у женских грудей, а он - примерный гражданин, абсолютно вымирающий вид, безо всего. Как так?! Социально неуравновешенный Витя, желая восполнить пробел ассимиляции в современном прогнившем обществе, решает раз и навсегда влиться в круги своего поколения... влив себе в кровоток пару миллиграммов мефедрона. Недёшево и сердито. Что ж, твоя взяла, матушка-пропащая Россия! Каждый "не такой" обращён в привычные "свои".
Оглянувшись с тревогой на дверь, Витя судорожно вложил пакетик в первую попавшуюся книгу с полки (кажется, это был булгаковский "Морфий"), и задвинул ее вглубь стола, к стенке. Опасливо встал и заглянул за плотные шторы. Над горизонтом, в сумерках вечера, громадились тучи таким исполинским навалом, что внушали ещё больший страх. В глубине этого серого левиафана тусклой вспышкой растеклась молния, как будто он пережевал и со страшным рыком выплюнул некоего мифического дракона. Где-то на кухне старческий голос уронил невнятную фразу, кажется, про щи. Витя оторвался от окна, тревожно взглянул на книгу и вышел в коридор.
Он - преступник! Вор, иноагент, предатель! Не стоило начинать эту игру... Сейчас крепкая бабушкина рука схватит его за шкирку, вытряхнет признательную, и поведет во двор, на расстрел. А за этим действием будут наблюдать только величественные дредноуты туч...
Из воображения его вырвал запах горячей пищи. Спустя тарелку супа, показавшуюся бездонной, Витя наконец встал из-за стола. Минутная стрелка с упрямостью монаха вползала на Олимп двенадцатого часа. По телевизору, жужжащему в зале, передавали что-то о войне. В комнате зажёг лампу и сел на кровать. Трясло. Боялся пошевелиться. Сидел неподвижно, пока веки не начали слипаться, а руки не отяжелели от сонливости.
Очнулся Витя в полной темноте: видимо, было далеко за полночь. Телевизор в зале молчал, следовательно, баба Нюра спала. Тихонько, как кот, крадущийся к сметане, он подкрался к «Морфию», и раскрыл книгу на закладке. В прямом, и в переносном смысле слова. Да, прости, дорогой читатель, но я не мог не пошутить об этом. А Витя заодно достал из ящика стола трехкубовый шприц, и зажег лампу, прикрыв ее с одной стороны дверцей шкафчика, чтобы свет не падал на проход. Пока на цыпочках шел на кухню за ложкой, все же думал, а зачем ему это?, а что что если что-то пойдет не так?, а что если не так пойдет ВСЁ, etc.
Перевязывая себе руку ремнем, он уже не думал об этом. Он уже вообще ни о чем не думал. Хотелось поскорей закончить то, что затеял, отвязаться от всего и всех вокруг, и уже наконец стать пусть не кем-то, но точно чем-нибудь. Как требовали параграфы «Поваренной книги Анархиста», купленной Витькой на просторах ДваЧа, он приготовил горючую смесь, нащупал тощую вену, и беспощадно наколол ее на пластмассовый шприц. Содержимое шприца пронзила тонкая алая розочка, проросшая в растворе: значит, попадание точно в цель. Медленное, но решительное нажатие, и в руке осталась только прозрачная оболочка, тогда как все содержимое понеслось в небо по трубе человечьей сердечно-сосудистой системы.
На утро его истошно рвало. Про то, что происходило ночью, он ничего не помнил, кроме, почему то, непонятных синих джинсов и безвкусной ярко-желтой рубахи, которых у него отродясь не было. Круглый день Витя пролежал в постели, рвал, елозил в бреду по пропитанной потом наволочке, пока баба Нюра бегала вокруг со всевозможными бульонами, яблоками и амбассадорами народной медицины. Мозг упрямо отказывался обрабатывать какую либо информацию, и все, что он понял: по телевизору передавали что-то о войне.
На второе утро симптомы отступили, и Витю озарило хоть не солнце (погода так и стояла пасмурная), но осознание. Он вспомнил свой ночной приход, свою недолгую счастливую жизнь в галлюцинации, и вообще все, что происходило за его мучительно долгую несчастную "жизнь". Баба Нюра уже не суетилась вокруг с лекарствами, а с напором воспитательницы отчитывала его, плакала, вздыхала и смирялась, пока Витя уходил все глубже в размышления о жизни. Когда бабушка, махнув рукой, вышла из комнаты, просто лег спать. На душе отчего-то было незабываемо легко, все проблемы отступили на второй план, и Витя быстро провалился в приятный сон.
На третье утро он повесился.
