В раскатистый шум прибоя изредка вклинивались печальные вопли чаек.
Зелёные волны накатывали на берег, шурша перекатываемой галькой. Со свинцового неба одна за другой начали срываться тяжёлые капли дождя. Свежий бриз доносил до носа запах моря и рыбы...
Старик с буйной копной седых волос прищурил глаза, вглядываясь в волнующийся зеленоватый горизонт. Его голые ступни обжигала ледяная вода; ветер развевал длинное монашеское одеяние.
— Святой отец, пора возвращаться — грядёт буря!
Молоденький послушник позади старался перекричать шум ветра и волн, пряча лицо от брызг и дождя в широкий капюшон рясы.
— Не буря, но бич Господень! — хрипящим голосом прокаркал старик, величественным жестом простирая вперёд руку. — «И вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя — смерть!»
Послушник, следуя жесту, внимательно вглядывался в горизонт, но не видел ничего, кроме бушующего моря и туч. В голове мелькнула мысль, что старик уже совсем спятил, но в этот миг небо прорезала молния, и в её вспышке он увидел на горизонте белую точку. Парус.
— Данны! Святый Боже, данны!
Безумный смех старика слился с оглушительным грохотом грома...
Драккар мягко разрезал волны высоким носом, украшенным резной фигурой вепря. Широкий парус трещал, надуваясь под напором сильного ветра, и, когда кормчий умелой рукой менял галс, опадая, хлопал.
Судном правил высокий, грузный мужчина в старом, истрёпанном лисьем плаще. Его чёрные с сединой длинные волосы развевал ветер; буйно разросшаяся борода была заплетена в две косицы.
Земля пока ещё едва виднелась впереди тонкой, еле заметной дымкой, но кормчий знал, что успеет достичь её до заката — если не окрепнет шторм.
Молния расчертила небо, и, вдохнув крепкий морской воздух, он улыбнулся, коснувшись рукой висящего на шее амулета в виде молота.
— Это добрый знак! — прокричал он, своим голосом перебивая бурю. — Один смотрит на нас! Добрый знак!
Последние слова потонули в раскатах грома.
Его люди, из последних сил черпавшие воду, то и дело заливавшуюся за борт, оторвались от своего занятия, прокричав в ответ приветствие своему господину. Его звали Бьорн. Бьорн Морк. Бьорн Мрачный.
Много лет назад Бьорн жил вольным человеком в Дании, возделывая землю — те скудные её клочки, что могли родить хоть немного зерна. Но боги были к нему суровы. Сначала они отняли его младшую дочь, приняв её в жертву Уллю. Тогда-то в его прежде улыбающихся серых глазах и погасли искорки жизни. А затем одна за одной ушли в Хелльхейм жена и старшие дети.
Не в силах оставаться в родном поселении, Бьорн снял со стены старый клинок и присоединился к охотникам за наживой.
Долгие годы он ходил за море — в Британию, Франкию и Гардарики — огнём и мечом утоляя горе, пока не скопил достаточно серебра, чтобы содержать свою команду и корабль.
Очерствевший душой и сердцем, он чувствовал радость лишь когда клинок его меча напивался крови, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей.
Когда судно почти подошло к берегу, люди взялись за вёсла. Несколько мощных гребков — и нос драккара зашуршал по гальке. Они успели вовремя: шторм продолжал набирать силу.
Над берегом возвышалась белая меловая скала, которую венчала каменная кромка стен. Монастырь. Их цель.
---
Святая обитель напоминала потревоженный муравейник. Монахи спешно прятали всё, что могло представлять хоть какую-то ценность. Некоторые из них, упав ниц перед алтарём, всхлипывали и стенали, моля Бога поразить северян небесным огнём, отвратить от них беду.
Старый безумный аббат смеялся, наблюдая за всем с парапета стены. Дождь хлестал его тощую иссохшую фигуру.
— Они уже здесь! Они здесь!
В запертые ворота с дробным стуком застучали топоры — данны прорубали себе путь.
— Отоприте ворота, впустите их! Господь спасёт нас!
Монахи замерли, глядя на безумного аббата.
— Отпирайте, именем Господа, отпирайте! — брызгая слюной, визжал старик.
Привыкшие подчиняться, монахи скинули тяжёлую балку засовa, и ворота распахнулись. Над обителью повисла тишина.
Бьорн удивился, когда створки ворот медленно подались назад, открывая ему путь к желанной добыче.
Ошарашенный и ожидающий подвоха, он замер. Его люди также застыли в нерешительности.
Несколько перепуганных монахов, те, что открывали ворота, прижались к стенам, стараясь слиться с ними. С неба хлестал дождь. Аббат, покашливая, спустился со стены и, хромая, бесстрашно пошёл навстречу незваным гостям. При виде его сухощавой фигуры Бьорн снова коснулся амулета. Он ненавидел жрецов. Ненавидел — и боялся. А этот безумный старик и без того был страшен. С трясущейся головой, бельмом на одном глазу, он выглядел порождением Хелль.
— Вы пришли на святую землю с мечом, так нельзя, — отрывисто произнёс безумец на ломаном датском. — Убирайтесь в свою преисподнюю!
Повисла тишина, прерванная спустя пару мгновений смехом Бьорна.
— Ты самый смелый из всех жрецов, что я встречал, потому я выслушаю тебя перед тем, как выпотрошить, — Бьорн сделал шаг навстречу, его голос звучал глухо из-под шлема. — Почему же я должен уходить?
— Потому что Господь велик! В милости своей Он являет нам чудеса и сумеет оградить храм свой от демонов-язычников!
Голос аббата дребезжал, словно надтреснутый колокол.
— Чудеса? — расхохотался Бьорн. — Чудеса? Если твой Бог явит мне хотя бы одно чудо, то, клянусь бородой Одина, мы уйдём восвояси, славя вашего распятого бога! Что скажешь, жрец?
— Господь велик! — воскликнул аббат. — Следуйте за мной!
Заинтригованный, Бьорн последовал за стариком, его люди потянулись следом.
Аббат ввёл их под своды церкви — выстроенной из камня в старые, лучшие времена. Звуки шагов и бряцанье кольчуги гулко разносились под высокими сводами. Викинги с удивлением рассматривали аскетичное, но приятное глазу убранство дома Божьего.
Подведя Бьорна к алтарю, аббат взял в руки массивный дубовый ларец, инкрустированный золотом и гагатом, и торжественно, в полной тишине, раскрыл его, демонстрируя содержимое Бьорну.
— Узри, узри же чудо Господне! Нетленная плоть святого Сигеберта!
Бьорн с отвращением посмотрел на лежавшую в ларце иссохшую голову, даже немного расстроенный, что чудо оказалось лишь останками святого.
— И что же чудесного в этой голове? — ехидно спросил данн. — Она способна вызвать молнию? Потопить корабль? Или убить моих врагов?
— Невежда! В день великого суда, когда пропоют трубы Иерихона, и души воспрянут из земли на небеса, святой Сигеберт протянет нам руку и спасёт от геенны огненной!
— То есть он может возвращать к жизни? — глаза Бьорна загорелись, в голосе послышалась надежда. — Возвращать мёртвых?
Перед глазами старого воина ярко, живо встали любимые, давно потерянные образы. Сигрид. Гунвёр. Хильда и Арнлауг... Губы сами по себе сложились в улыбку...
— Он прозрел! Он прозрел! — воскликнул аббат. — Воистину прозрел! Уверовал в Господа!
— Я уйду, если ты отдашь мне эту чудесную голову, жрец, — угрюмо зарокотал голос Бьорна. — И научишь меня возвращать с её помощью мёртвых.
— Но... ты не понял. Она не возвращает мёртвых! Когда настанет день Страшного суда...
— Так ты солгал мне?!
Бьорн яростно зарычал. Клинок с шипением покинул ножны, и всего через миг отсечённая голова аббата со стуком упала на каменные плиты пола, разбрызгивая кровь. Тело, всё ещё сжимающее в руках шкатулку с реликвией, осело рядом.
— Сжечь всё!
...
На рассвете, нагруженный награбленным до бортов, корабль отплыл, устремляя свой путь на восток, в Данию. Оборачиваясь, Бьорн ещё долго видел позади чёрный столб дыма, обозначавший место, где ещё вчера был монастырь. Ветер раскачивал повешенные на обожжённых стенах трупы монахов.
Смерть необратима. Бьорн слегка нажал на весло, преодолевая очередную волну, и обманул себя, что влага на глазах — это лишь солёные брызги моря. Смерть необратима. Мёртвые останутся в своём мире, а он — в своём. И так будет, пока он не состарится и не умрёт в тени паруса своего драккара.
> Дорога вперёд ведёт,
Всё позади оставляет.
Жаль, но нет пути обратно.
