Evgrenka

«Я не хочу сказать, что кто-то придет и отрежет нам кисти рук. Я имею в виду, что мы передаем все большую часть ручной работы на откуп машинам. Наш разум теряет связь с нашими телами и миром вокруг, все больше погружаясь в развивающуюся техносферу.

Поначалу мы создавали машины затем, чтобы они нас слушались и делали нашу жизнь проще и приятней, но сами не заметили, как отношения изменились. Хозяин и слуга превращаются в «облигатных симбионтов», то есть приходят к состоянию, когда ни один не может выжить без другого.

Машины освобождают нас от тяжелого ручного труда, но в процессе меняют природу нашего мозга. Ведь навыки обеспечены не только ловкостью рук, но взаимодействием рук и мозга. Когда я учусь сажать картошку, мое обучение не сводится к интеллектуальному осмыслению правильного расстояния между клубнями. Все тело и весь мозг учат новый навык.

Сколько из нас может построить непромокаемое жилище, сделать мебель или вырастить собственную еду? В британских школах, например, экзамены по предметам вроде столярного дела, готовки или укладки кирпичей оцениваются письменными тестами, а не реальными навыками учеников. Предполагалось, что это повысит престиж ручного труда, а на деле превращает его в сугубо интеллектуальное развлечение. Каждая машина, которая что-то делает, еще дальше отдаляет наш мозг от наших рук.

То же самое происходит, когда мы переходим на новые технологии коммуникаций. Первый мобильный телефон был лишь удобным способом поговорить с кем-то. Но посмотрите на нынешние смартфоны. Кто может конкурировать в современном мире, не используя хоть какие-то из встроенных в них технологий?

Несмотря на все это, мы продолжаем цепляться за мысль, что коли мы создали машины, мы можем сделать с ними все, чего пожелаем. Но это не мы, а техно-мемы заполоняют мир благодаря машинерии, которая копирует, рекомбинирует, хранит и распространяет их. Это они стремительно эволюционируют, в то время как человеческие тела остаются прежними.

Наши руки все меньше мастерят и все больше — стучат по клавиатуре и скользят по тачскрину. Мозг не изменил ни структуру, ни размер, но сменил свою функцию. Вновь возникшая страсть к развлечениям, конкуренции и коммуникации уводит нас в бескрайние просторы интернета, все дальше от окружающих нас людей. Сама наша сущность меняется.

Два миллиарда лет назад примитивные бактерии, став митохондриями, вошли в симбиоз с эукариотической клеткой. Обе стороны выигрывали от сотрудничества, и вскоре ни одна уже не могла существовать без другой. Клетка кормит и защищает митохондрию, а митохондрия, в свою очередь, производит энергию. Может ли наше будущее выглядеть так же? Представьте мир, в котором люди занимаются энергетическим обеспечением растущего числа устройств в обмен на развлечения, информацию и коммуникации. Мир, в котором мы настолько ценим плоды труда своих машин, что готовы по собственной воле слиться с ними — физически и ментально.

Мы любим предрекать катастрофы, но ведь и вправду может случиться такое, что банки перестанут работать, электросети сгорят, а вместе с ними — наши телефоны, спутники и серверы. Сможем ли мы себя одеть и прокормить с помощью нажимающих на кнопки, скользящих по экрану рук? Я не думаю.

О чем действительно стоит беспокоиться, так это о том, что нас пугают гипотетические опасности, а не то, чем мы становимся уже сейчас».

«Сколько звонков в среднестатистическую противопожарную службу в США действительно связано с возгоранием дома? Меньше 20%. Пожарным звонят с жалобами на здоровье, сообщениями о дорожных происшествиях, и, как ни удивительно, кошках, застрявших на деревьях. Несмотря на свое название, эти люди занимаются чем угодно, кроме пожаров. Само слово «пожарный» — лишь напоминание о нашем горючем прошлом.

Куда ни посмотри, повсюду организации, технологии и институты, которые точно так же давно пережили свой срок годности, а если и существуют, то в странной рудиментарной форме, — но почему-то до сих пор широко распространены и ужасно влиятельны. Мой любимый пример — местоположение городов. Многие города, стоящие вдоль рек, возникли там, где когда-то были волоки. Этот этап речного пути предполагал остановку на ночь, а значит, и спрос на гостиницы и развлечения. Теперь эти города — заложники истории: они стоят на реках, больше не имеющих для них хозяйственного значения, и при этом вынуждены бороться с сезонными паводками и географией, которая тормозит их развитие, — а все потому, что в давние времена кому-то нужно было протащить свои судна по суше мимо пары порогов. Упрощая, можно сказать, что если бы мы перезагрузили систему сегодня, большинство из этих городов могло быть основано практически где угодно, только не на их нынешнем месте.

Вопрос не ограничивается городами или пожарными. Он касается истории вообще: ее проторенных путей, слепого случая, эффектов «инсталлированной базы». Возьмите лампы накаливания, бумажные деньги или почту. Все это примеры организаций или технологий, которые продолжают существовать, в основном, по историческим причинам, а не потому, что остаются лучшим решением проблемы, для которой их придумали.

Несомненно, в ближайшем будущем этот список будет только пополняться. Например, свое место в нем могут занять многорядные автострады — сразу вслед за двигателем внутреннего сгорания. Или торговые моллы, вероятные жертвы нашествия электронной коммерции. А привязанное к географии гражданство? Все эти вещи кажутся немного окаменевшими, сковывающими нас, пусть даже большинство этого не замечает — пока.

История все сильнее держит нас, привычно толкая в колею — с ее преимуществами и издержками, как в деньгах, так и во времени, — по которой необходимо проехать до конца, прежде чем повернуть в новом направлении, каким бы правильным оно ни казалось. История — маршрут, который привел нас сюда, и все, что мы собрали по дороге, чем дальше, тем больше сковывает наше движение вперед. Рукотворная среда вокруг нас играет роль инсталлированной базы, подобно древней операционной системе, которая тормозит прогресс, потому что преимущества совместимости с ней так непомерно велики.

Фантаст Уильям Гибсон говорил: «Будущее уже здесь — просто оно распределено еще не очень равномерно». Меня больше тревожит то, что прошлое тоже здесь — и так равномерно распределено, что нам не прорваться к будущему».