Draguzet

Сто десять лет сегодня - со дня рождения Зиновия Ефимовича Гердта.

А прожил он - восемьдесят, и ушел в ноябре 1996-го.

Из некролога:

"Мы привыкли говорить - “невосполнимая утрата”. Сегодня это так и есть.

Умер Зиновий Гердт.

Ушел человек, олицетворявший достоинство народа, его мудрость, мужество, талант.

Сколько их осталось среди нас, с равным достоинством прошедших огонь, воду и медные трубы? Тех, чей нравственный авторитет остался неколебимым для миллионов людей в пяти поколениях?

Он бы поморщился, прочтя это. А в следующую секунду пошутил бы про авторитет. Пафос не прилипал к Гердту, самоирония отдраивала его природные достоинства до полного блеска. Ни разу в жизни никто не услышал от него слова “творчество” применительно к тому, что он делал.

Теперь мы можем сказать то, чего он никогда не позволил бы сказать в своем присутствии.

Мы жили рядом с гением.

В доме у гения висела фотография Чарли Чаплина, и сам он тоже был маленьким человеком. Гений позволял половине страны называть себя “Зямой”, он по-детски смеялся; любой вошедший в его дом - от детей и собак до вполне совершеннолетних журналистов - через пять минут ощущал себя его близким другом. Дистанция исчезала, и мысль о масштабе (“кто ты, а кто он”) возвращалась не раньше, чем гость покидал дом - разумеется, если гость в принципе на такую мысль был способен.

Хозяин дома казался легким человеком, и только иногда сквозь эту легкость посверкивал алмазный стержень характера, сделавшего судьбу. Время часто пробовало на зуб, но всякий раз ломало зубы об этого маленького человека. Он ушел добровольцем на фронт, был тяжело ранен; шесть лет госпиталей, одиннадцать операций; малой части испытаний, выпавших на его долю, могло хватить для того, чтобы стереть человека в пыль, но он выжил и стал тем, кем он стал.

Война лишила его профессии и загнала за ширму кукольного театра, но пощадила связки и распахнула душу: с конца пятидесятых голос Гердта принадлежал времени вместе с голосом Левитана.

Левитановским голосом во дни торжеств и бед народных говорило государство - голос Гердта принадлежал только ему. Ему и всем нам. Это был голос частного человека - умного, совестливого, ироничного... Своего.

Ему было за сорок, когда он появился в кино - и за шестьдесят, когда вернулся на сцену. Он дебютировал, когда принято подводить итоги. Он играл блестяще - но как мало было ролей, достойных его дара! Лира он сыграл только за кадром, Ричарда и Шейлока не сыграл вообще. Паниковский, исполненный с какой-то головокружительной свободой, стал его визитной карточкой.

Он не любил эту роль, досадовал на случайно прилипшее амплуа.

Любимца капустников, всеобщего Зяму - его, в сущности, проглядели. Великий артист, он рассказывал за кадром про лошадку, которая бегает быстрее собачки - и делал рекламный ролик произведением искусства! Все, к чему он прикасался, становилось золотым, потому что - он был гений.

Дело, конечно, не только в актерском даре - большие актеры в России рождаются часто. Гердт гениально жил - открыто, радостно, свободно.

Во время гастролей в Париже, увидев в зале Ростроповича, мог подойти и обняться с ним на глазах у остолбеневших сотрудников советского посольства; мог дать пощечину подонку, пытавшемуся унизить его еврейством - и дать не сегодня, а в пятьдесят первом.

Нет, иначе - он не мог не подойти к Ростроповичу, не мог не дать пощечину подонку: природа создала его совершенно органичным, естественным человеком. Он бы умер, если бы не сделал этого.

Сорок лет назад, на гастролях, он встретил свою Таню (переводчица-арабистка, она сопровождала образцовский театр). Вернувшись с гастролей, Гердт сказал жене, что уходит. То же, не сговариваясь, сказала своему мужу Таня. Впервые встретившись в Москве, они уже были свободными людьми.

“Я бы вышла за него, даже если бы он был бухгалтером”, - сказала она.

Татьяна Александровна Правдина - добрый гений Гердта, потрясающая женщина, абсолютно равная ему по составу души. Впрочем, какой еще могла быть "окончательная" жена Гердта?

Он был жестким по отношению к себе. Пренебрежительно относился к собственным актерским удачам, ни разу не сделал попытки опубликовать написанное, ибо написанное отсчитывал - от Пастернака и Самойлова, а сыгранное - от каких-то уже неведомых нам эталонов.

Он был солнечный человек. Удачам коллег радовался взахлеб; был абсолютно счастлив любому проявлению чужого божьего дара - справедливо полагая, что божий дар не может быть чужим. Оскорбление вкуса переживал как личную драму, опускал глаза, расстраивался всерьез. Нескольких особо выдающихся отечественных пошляков числил своими личными врагами.

Он был потрясающе наивным. Наивность эта была оборотной стороной его божественных представлений о человеке. Однажды, при обсуждении ожидаемой подлости со стороны одного власть имущего господина, Гердт воскликнул:

- Нет! Он не посмеет этого сделать!

- Почему? - поинтересовался я, не видя к новым подлостям этого господина никаких препятствий.

- Потому что... - Гердт на мгновенье задумался, формулируя, и отчеканил: - Потому что - тогда - ему - никто - не подаст - руки!

И на лице его отразился неподдельный ужас. Никто не подаст руки! Это было страшнее смерти.

Он был молод. Он был моложе многих из тех, кто годится ему во внуки - от этого такая горечь сегодня. Его смерть - смерть трагическая и преждевременная, что подтвердили на его похоронах слезы сотен людей “из публики”, как сказал бы сам Гердт. Старое, измученное тело унесло с собою в могилу нежное юношеское сердце и ясную голову.

Живший легко и артистично, он отвергал самую мысль о сочувствии. На вопросы о здоровье никогда не отвечал нейтральным “ничего”. “Шикарно, потрясающе!”...

Только в последние полгода он опустил планку до “вполне пристойно” - когда боль уже почти не отпускала его. “Если не считать того, что я умираю”, - добавил он однажды, бабелевским поворотом рычага. "

На 80-летие — Гердт уже не вставал — его наградили орденом «За заслуги перед Отечеством» II степени. В свой юбилей Зиновий Ефимович лежит в халате на диване, пол-Москвы приехало его поздравить, в том числе и Женя Миронов!.. И вдруг он говорит Миронову: «Женя, знаешь, а мне ведь орден дали!» И как закричит жене с дочкой: «Та-а-аня, Ка-а-атя, бл.. , где мой орден? Что я лежу, как мудак, без ордена?» Они подбегают: «Зямочка, что случилось?» В общем, принесли ему орден. Он положил его на халат, подумал и сказал: «Вот, Женя, «заслуги перед Отечеством второй степени»! Помолчал и добавил: «То ли заслуги второй степени, то ли Отечество».

Сегодня, 21 сентября, Юрию Лужкову исполнилось бы 89. Человек-кепка, человек-эпоха, человек-анекдот. Он руководил Москвой 18 лет - дольше, чем кто-либо в новейшей истории. И спустя годы споры о нём не утихают: для одних он - «крепкий хозяйственник», спасший город от голода, для других -символ «дикого капитализма» с непрозрачными контрактами и точечной застройкой. Он был не просто мэром - он был человеком-парадоксом.

Изобретатель с 123 патентами. В базе Роспатента Лужков значится автором и соавтором 123 патентов, 49 заявок и 10 промышленных образцов. Чего там только нет: способ производства морса и кваса, медовуха, раздвижное сопло ракетного двигателя, состав для удаления атеросклеротических бляшек из артерий, способ подавления роста опухолей, «пирожок печеный полуоткрытый», форма для расстегая и кулебяки, «дюймовый стакан» и патент на МКАД как «десятиполосную дорогу». За изобретательство он получил бельгийскую «Звезду заслуженного офицера».

Круглый улей для пчёл. Главной страстью было пчеловодство. Он сконструировал улей округлой формы, напоминающий ствол дерева: внешние стенки из полимеров, внутри - дерево. Пчёлы в него, правда, так и не заселились. Пасеки держал в Медыни и Калининградской области, а большую часть мёда отдавал в детские дома. В 2003 году предлагал разводить пчёл прямо в московских парках - «наполнить город пчелиным жужжанием».

Кепка, которая дороже машины. Первую кепку ему подарили в Баку в 1999 году. Кожаную он продал на благотворительном аукционе за 15 тысяч долларов (стартовая цена была 500). А в 2007-м с молотка ушла серебряная кепка 99,99 пробы весом 1,5 кг - её купили за 1 миллион долларов, деньги пошли на оборудование для роддома. Размер его кепки - 62. На вопрос, зачем она нужна, он отвечал: «Кепка защищает некоторые обнажённые части моего тела».

Два Лужкова в бронзе. Церетели изваял его дважды: «Лужков-дворник» (стоял во дворе Музея современного искусства на Петровке) и «Лужков-спортсмен», который одновременно играет в футбол и теннис.

10-сантиметровые тараканы. В 2010 году Лужков всерьёз напугал москвичей заявлением о 10-сантиметровых тараканах, которые якобы расплодились в городе.

Лазер против сосулек. В начале нулевых он придумал сбивать сосульки лазером и даже выделил бюджет на этот проект.

Настоящая фамилия - не Кац. Ходили упорные слухи, что Юрий -еврей, а настоящая фамилия - Кац. Это миф: Лужков - настоящая фамилия, а девичья фамилия матери -Сыропятова.

«Дуче» из Химавтоматики. За авторитарный стиль руководства в НПО «Химавтоматика» подчинённые за глаза звали его Дуче. В школе был драчуном, футболистом и неисправимым троечником. С 16 лет работал дворником -«жрать нечего было».

Помощь Севастополю задолго до Крыма. В 1990-х Лужков в рекордные сроки построил в Севастополе жильё для семей моряков Черноморского флота - квартиры выделяли бесплатно. Задолго до лозунга «Крым наш!» он публично заявлял, что Севастополь - русский город и должен вернуться в «родную гавань». Его именем названа улица в Цхинвале.

Поэма о Сократе. Лужков писал стихи и даже поэму «Сократ - всегда Сократ», в которой, по слухам, зашифровал истинную причину своей отставки. Пел дуэтом с Иосифом Кобзоном.

Рекордный срок. 18 лет во главе Москвы - дольше в российской истории правили только князь Долгоруков (26 лет), князь Голицын (24 года) и Виктор Гришин (18 лет). Трижды избирался мэром: 87%, 69%, 74% голосов.