Если интересно, сам рассказ в посте
Пишу НФ. Публикуюсь. Больше нуара и чая с печеньками

Цепляю аудиоверсию, но оговорюсь…

В данном случае прямого продолжения не получилось. Скорее, это вторая новелла, происходящая в той же вселенной. Бюро магистратов забвения всё так же действует, «зачищая» из общественного информационного поля недобропорядочных людей и неприглядные явления.

Но мне было бы скучно просто так входить второй раз в ту же реку крови. В конце концов хочется поговорить о прекрасном, об искусстве… Ну, или об отвратительном. Кому как...

В любом случае, приятного чтения!

На моём сайте текст пока не выложен, но PDF-ку на память скачать можно.

CORPUS DELICTI

— Здравствуйте, офицер. Слушаю вас,— поздоровался я как можно непринуждённее, когда вошедший устроился на стуле чуть боком к столу.

Магистрат забвения. Не всем выпадает участь повстречаться с сотрудниками этой службы. Они овеяны флёром загадочности, мрачными байками сродни тем, что рассказывают друг другу подвыпившие посетители ночных баров. И если уж к вам пришли, то не просто так. Магистраты не ошибаются и не наводят справок. Их визит всегда строго предопределён. Значит, в какой-то момент ваш жизненный путь пересёкся с кем-то, кого по закону о «проклятии памяти» следует забыть. Вычеркнуть из истории. Стереть из общественной повестки. Теперь уже и не знаешь, что страшнее: знаться с преступником или познакомиться с магистратом забвения.

Каким бы вы представили себе такого персонажа? Мрачный и непроницаемый незнакомец в надвинутой шляпе. С его плаща стекают капли холодного дождя, сквозь который он только что и появился. Да и от самого веет холодом. Он чувствует себя хозяином, как хищник, заставший свою жертву врасплох. Бросает шляпу на гипсовую голову Сократа, уверенно садится на стул, закинув ногу на ногу. А потом и вовсе положив ноги в лакированных туфлях на стол. Щёлкает зажигалкой. Закуривает. Говорит, язвительно улыбаясь уголками губ и выдыхая дым в лицо собеседника.

Вероятно, нечто такое, вроде рокового героя из дешёвого бульварного детектива в стиле нео-нуар и представляют себе барышни за сорок, истосковавшиеся по романтике своих серых офисных будней.

Но офицер, сидящий передо мной, мало походил на этот образ. Терпеливо подождав, пока я хорошенько рассмотрю жетон с номером, он неторопливо закрыл портмоне и убрал его в карман джинсов. Среднего телосложения, чуть сутуловатый. И в своей выцветшей футболке и серой олимпийке напоминал скорее студента художественного училища, чем сотрудника специальной службы. Он скромно, почти нерешительно весь сжался на стуле, сведя вместе худощавые колени. Похрустел длинными пальцами. Долго не находя место рукам, наконец убрал их в карманы. Ощущение, что гость замёрз и не может согреться было таким сильным, что я уже хотел предложить выпить чего-нибудь горячего... Но остановился, когда заметил чёрную рукоять пистолета, торчащую из кобуры подмышкой, и вспомнил, кто передо мной. Моя вежливость могла быть истолкована превратно.

— Слушаю вас, офицер,— повторил я, стараясь не проявлять в интонации никакой нетерпеливости.

— Да. Сейчас...— рассеянно ответил он, снова полез в карман, достал портмоне, извлёк из него небольшой огрызок бумаги и протянул мне.— Она выставляется у вас.

— Мэри Лэйн Фергюссон,— вслух прочитал я.

— Обойдёмся без имён.

— Да, конечно... Честно говоря, не помню, есть ли у нас её работы.

— Есть,— уверенно, но с каким-то грустным вздохом проговорил офицер.

— Тем не менее, мне нужно несколько минут, чтобы свериться с программой,— ответил я, открывая рабочий ноутбук. Офицер кивнул, и пока я щёлкал по кнопкам и дожидался отклика неповоротливой музейной базы данных, уткнулся глазами в носки своих тряпичных кедов.

— Да. В нашем запаснике находится четыре её картины... Правда они ни разу не экспонировались. Переданы куратором для предстоящей выставки-продажи. Вам пригодится перечень?

— Да. Пожалуйста. И сами работы. Нам нужно будет произвести изъятие.

— Конечно,— согласился я, отправляя список на принтер, а потом всё-таки осторожно поинтересовался.— А разве на этот случай не нужно какой-то бумаги вроде судебного решения?

— Иногда, да. Иногда, нет. В любом случае, я не могу оставить вам никакой бумаги. Иначе бы всё лишилось смысла.

— Забвение. Никаких следов. Разумеется.

Передав распечатку офицеру, я поднялся и пошёл за картинами.

Тёмная лестница привела на цокольный этаж, где располагалось хранилище нашей небольшой галереи. Сводчатые потолки, толстые стены... Установите простейшую систему поддержания постоянной температуры и влажности, и такие старые здания становятся идеальным местом для хранения предметов искусства. Впрочем, это лишь про сохранность краски и холста. Что же до художественной ценности, то далеко не всякий способен оценить работу дороже, чем бумагу, на которой она нарисована. Всё-таки это требует от зрителя движений души.

За своими размышлениями я довольно быстро нашёл, что требовалось. Четыре работы 60 на 40 без подрамников. Бумага-уголь, бумага-пастель, бумага-акрил, бумага-масло... Девушка явно искала себя, экспериментируя с материалами. Я мельком глянул на изображения. Симпатичные, но, в общем-то, не запоминающиеся миниатюры, почти этюды, в современном стиле. Что ж, тем лучше. Сложил всё в картонную папку и поспешил вернуться наверх.

Офицера я обнаружил на том же месте и в той же позе. Застыв, как и стоящий на тумбочке гипсовый Сократ, он просто терпеливо ждал, когда я отдам его добычу.  Быстро пролистал содержимое папки, добавил туда же мою распечатку в качестве описи, потом затянул вязочки небольшим бантиком и, по всей видимости, собрался уходить.

— Может, всё-таки чаю?— зачем-то спросил я.

— А вы не предлагали,— заметил офицер.

— Да. Наверное, собирался и забыл. И решил, что вы отказались. Когда я отвлекаюсь, то могу потерять мысль. Это свойство моей памяти. Вот, значит, предлагаю, сейчас.

— Очень полезное свойство. Мне бы так...— пробормотал под нос офицер и посмотрел на часы.— Чай, говорите... Не откажусь.

Из нижнего ящика тумбочки на стол быстро переместились пара фирменных кружек, пачка пакетированного чая и слегка початая коробка печенья.

— Мне всегда было интересно... Всё-таки у вас такая... эм... необычная работа... Как вы попали на службу?— спросил я для поддержания разговора, разливая кипяток из электрического чайника.

— В Департамент Забвения?

— Да. Я не настолько наивный музейный работник и не считаю, что в вашу контору берут всех желающих с улицы или набирают по объявлениям.

— А почему вы тогда спросили?— офицер сделал паузу и, задумчиво опустив глаза в свой чай, вздохнул.— Очевидно, я не похож на магистрата. Образ, который сложился прежде, стал противоречить тому, что вы увидели. Мне ещё раз показать жетон?

— Нет. Что вы! Не надо! Я нисколько не сомневаюсь в ваших полномочиях и не хотел обидеть...— поспешил извиниться,— просто интерес. Я спросил ровно то, что хотел узнать. Если это, конечно, не очередной секрет. Как это происходило? Это ваше решение? Или был какой-то отбор?

— И то, и другое. Иногда такие вещи происходят одновременно.

— И как же?

— Был телефонный звонок. Короткий разговор, который не имеет смысла пересказывать. Я согласился.

— Звучит, как шпионский детектив. Час «икс». Звонок в тишине. Жизнь до и после.

— Согласен, звучит забавно. Но что-то такое я в тот момент и почувствовал,— кивнул офицер и впервые слегка улыбнулся.— До сих пор помню всё до мелочей. Как повесил трубку, что ощутил мурашки по всему телу,  что подумал, что сделал...

— А что вы сделали?

— Бросил курить и вымыл в квартире все стены.

Офицер залез своими длинными пальцами в коробку с печеньем и отправил одно из них прямиком в рот.

— О! Это мне знакомо. Моя жена тоже делает уборку, когда нервничает. А что же натворила эта М... Обойдёмся без имён... Эта художница?— решил я окончательно потешить своё любопытство.

— Хотите знать её «си-ди»?

— Что?

— Так маркируется параграф в деле. Corpus delicti. Состав преступления.

— О, благородная латынь! Римское право. Ренессанс античности. Понимаю,— усмехнулся я.— И всё же? За что можно проклясть художника?

— За картины.

— За картины? Серьёзно?

Услышав моё неподдельное удивление, офицер внимательно взглянул на меня.

— А за что же ещё, по-вашему, можно проклясть художника?

— Ну, не знаю... Мне казалось, закон проклятия памяти касается более серьёзных преступлений. Ведь даже не всякий убийца...

— Не всякий, да,— перебил меня офицер и снова посмотрел мне прямо в глаза.— Уверены, что хотите знать?

— Да,— не задумываясь ответил я, но, опомнившись, сразу попытался отшутиться.— Только если не попаду потом под пристальное внимание вашего ведомства.

— Не волнуйтесь. Я возьму с вас расписку о неразглашении. Так всем будет проще.

— Как там говорится? «Если вы отказываетесь хранить молчание, это может быть использовано против вас без суда и следствия».

— Именно так. Но я почему-то уверен, что вам и самому вряд ли захочется кому-то пересказывать эту историю...

Офицер отпил чай и задумчиво покрутил на столе свою кружку. Одну из тех, которые во множестве производит наша галерея в качестве сувенирного мерча для посетителей — с картинами, которые все знают, но которых у нас нет.

— Босх. «Сад земных наслаждений». Впечатляющая вещь... Жуткая, но исполнена со вкусом. И чай вкусный,— вежливо похвалил он.— К сожалению, чаще всего жуткие вещи делаются безо всякого вкуса...

* * *

Примерно три месяца назад в одном из арт-сообществ проводился один художественный конкурс или даже совместная акция. Не буду называть. Вы, как галерист да и просто как интересующийся человек, не чуждый искусству, вы не могли не слышать... Художник и картина. Исследование минимализма. Пространство творчества внутри и снаружи. Вот это вот всё. Ну, да. Конечно, слышали.

Под эту затею отвели номера старой заброшенной гостиницы. Вышло некое секционированное арт-пространство. Пока что пустая мульти-вселенная, которую требуется наполнить образами.

Участвовали десятки художников и творческих команд. По условию состязания они должны были неделю работать в ограниченном пространстве и с жёстко ограниченным набором средств. Связь с внешним миром тоже ограничена. Никаких звонков и соцсетей. Никакого онлайна. Ничего не отвлекает от процесса. Чистое творение. Только художник и его шедевр. Хотя снимать себя для будущих рилсов было можно. Да и в целом вся работа шла под прицелом камер. В дальнейшем из наиболее удачных фрагментов планировалось смонтировать что-то вроде реалити.

Наша героиня участвовала в коллаборации с одним чуваком. Как по мне — гиблое дело. Настоящий художник обязан работать один. Творчество — в наивысшей степени интимный акт. Таинство, если говорить религиозным языком. Мастера эпохи Возрождения стали первыми, кто осознано бросили вызов Господу богу. Но разве сам он совершал Творение в чьём-то присутствии? Нет, он был один. А Сатана? Разве он был низвергнут с небес за простое неповиновение. Отнюдь! За дерзновенную попытку сотворчества. И что ему было дано? Не наказание, но свобода. Своя мастерская и свой холст. И на нём была создана картина страданий и Ада.

Извините, я отвлёкся. Вернёмся к нашим земным героям. Этой художнице и её приятелю. А как выяснилось позже, они, к тому же, были любовниками. Согласно правил, установленных организаторами, они взяли с собой только пару предметов — пустой загрунтованный холст на подрамнике и мастихин. Многие предпочли кисти и краски, чтобы расписать стены или двери. Но эти ребята явно планировали по итогу забрать картину с собой. Пигмент можно наносить и пальцами. Что же касается шпателя, он оказался незаменим в деле соскабливания со стен побелки и расковыривания старых кирпичей. Вода из-под крана. Слюна изо рта. И вот уже можно замесить сносные белила. Или сварганить аналог охры. Коробочки и контейнеры от китайской еды, которой обеспечили всех участников, тоже пошли в дело. Развёрнутый картон можно использовать в качестве палитры. Порционное растительное масло для заправки лапши — как жировую основу. А маленькие пластиковые ёмкости от соевого соуса — для хранения красок. Сам соус, кстати, тоже замечательно идёт в дело.

Как вы уже поняли, изобретательности этой парочке было не занимать.

Отличное качество, на мой взгляд. Но когда к нему примешиваются тайно пронесённые таблетки мескалина, начинаются проблемы. Однако не уверен, что дело ограничивалось только им. Не удивлюсь, если к действующим веществам там была примешана «кислота» или какая-нибудь совсем дикая «синтетика».

Как бы то ни было, но работа над картиной продолжалась. Кому-то из них, уже не так важно кому именно, пришла в голову концептуальная идея. А наркотики подталкивают к таким идеям, знаете ли... Так вот, они решили использовать свой собственный кал. За двое суток, которые прошли к тому времени, их тела переработали на фекалии достаточное количество китайской еды. Так что дефицита материала не было.

Знаете почему Сатану называют лишь обезьяной Господа бога? Он не способен создать что-то из небытия. Как и прочие ангелы, он лишён, в отличие от человека, творческого начала. В силах лишь скопировать и спародировать. Использовать нечто уже существующее. При этом обязательно разрушив, извратив, изгадив... Князь Тьмы — вот первый и главнейший постмодернист. Не потому ли последователи его жанра так любят выставлять в музеях писсуары и размазывать нечистоты?

Я снова скатился в философские рассуждения... Но смрад, который устроили эти двое, был по-настоящему адский. После идеи с говном, решение пустить в ход мочу, кажется даже логичным... Особенно под веществами. Не так ли? Почему бы не добавить в картину жёлтенького? Да? Вот тогда запах стал действительно инфернальным. Само собой, этим двоим в их состоянии было уже всё равно.

Им казалось, что они нащупали что-то. Раскрыли секрет. Поняли, как соединить художника и его картину. Перенести на холст некую природную человеческую сущность. И следующим шагом по этому пути было использование мужского семени. Добыть его не составило труда, учитывая тот факт, что в оставшееся от художественного процесса время они тупо трахались.

Я не ханжа и даже могу оценить такой ход. И хотя я сомневаюсь в изобразительных качествах эякулята в плане изменения колорита... Но всё же это добавляло оригинальности. Как минимум, внесло бы новизны в бесконечный набор однообразных и безликих порно-роликов. Но нашу героиню в первую очередь интересовал цвет.

Полотну не хватало ярких красок. Несколько раз они вызывали у себя рвоту, но не смогли подобрать необходимого тона. И тут свою роль ещё раз сыграл мастихин. Многократно соприкоснувшись с кирпичной поверхностью, он уже приобрёл бритвенную остроту. Поэтому на четвёртый день эти психопаты уже вовсю резали свои руки и рисовали кровью. Согласитесь, уже не так оригинально. Да и с точки зрения гигиены история сомнительная. Но их это не заботило. Под действием дурманящих препаратов, очумевшие от окружающего зловония, все перепачканные в нечистотах, собственных испражнениях и крови, они были счастливы...

Развязка не заставила себя долго ждать. Через день или даже на прямо следующее утро, пробудившись от забытья, художница в очередной раз критически взглянула на своё творение и осознала, какую ошибку совершила. Она слишком увлеклась красной краской, отчего картина совершенно лишилась контраста и потеряла выразительность. Нужно было срочно что-то делать. И это было справедливо. Точно так же, как и то, что и она, и её приятель уже достигли окончательного помешательства. Растолкав его, художница поделилась своим нехитрым планом, который снова показался обоим вполне разумным.

Потом она пошла в туалет, сняла тяжёлую фаянсовую крышку с бачка старого унитаза, вернулась назад и со всей силы три раза опустила её на голову своего любовника. Ужасно, что тот даже не сопротивлялся. А наоборот мирно лежал на бетонном полу, смиренно ожидая, когда его череп расколется, как кокосовый орех. Потом она спокойно обмакнула пальцы в развалившийся мозг, найдя консистенцию приятно жирной, а серый цвет идеальным. И так закончила свой шедевр.

* * *

Магистрат забвения замолчал. Сдерживая подкатывающую тошноту, я кинул в чай кусочек лимона, и сделал осторожный глоток.

— Просто отвратительно. Шедеврально мерзко. Страшно подумать, на что способны люди...

— Хотели бы получить в коллекцию эту картину?— офицер посмотрел как-то испытующе и одновременно иронично.

— Нет. Не думаю,— поморщился я.

— И правильно. Полагаю, некоторые произведения искусства не должны появляться на свет.

Магистрат невозмутимо взял очередную печенюшку. Казалось, сам он относился к своей истории более чем равнодушно.

— А вы? Видели её?— уточнил я после непродолжительной паузы.

— Недолго. Буквально пару секунд.

— И что же?

— Ничего выдающегося. Говоря по правде, откровенная мазня. Это был портрет того парня. Её любовника, которого взяла с собой по большей части в качестве натурщика... Но в целом зацепиться глазу было не за что. Слишком вторично. Чувствовалось сильное влияние Мунка. Но сам Мунк мне нравится куда больше... Хотя, конечно, я не очень-то разбираюсь в современном искусстве...

— И эта мазня стоила жизни человека...— печально подытожил я.

— Двух человек!— поправил магистрат.— А может и трёх. Как посмотреть... Впрочем, сейчас уже не стоит ничего.

Я вопросительно посмотрел на своего собеседника.

— Я вырубил её ударом рукоятки этого пистолета,— продолжил он.— Потом примотал малярным скотчем к телу приятеля, облил растворителем, которого вокруг было предостаточно, и сжёг вместе с проклятой картиной,— магистрат сделал паузу, наблюдая за моей реакцией. Скорее всего, в тот момент моё лицо выражало некоторое смятение или даже ужас, потому что офицер спросил.— Всё это претит вашему художественному видению? Оскорбляет чувство прекрасного? Прошу простить. Наверное, мне стоило выразиться иначе. Подобрать более тонкие художественные образы... Скажем: я провёл мистерию огня. Предал всё всеочищающему пламени.

— Так звучит намного приятнее. Хотя и высокопарно,— подтвердил я, невольно улыбнувшись специфическому юмору магистрата, а потом добавил.— Тем не менее, считаю, это было самое верное решение, офицер.

Он вежливо кивнул на прощание и, взяв папку подмышку, проследовал было к выходу, но у самой двери обернулся.

— Там был ещё один художник. Он ничего не взял с собой. Только зажигалку и блок сигарет. Выйди такое шоу на ТВ, наблюдать за ним было бы скучно. Всё творение происходило у него в голове. А он просто лежал на раскладушке и курил. Провалялся так все шесть дней. А на седьмой взял и нарисовал картину на штукатурке. От пола до потолка. Сигаретными окурками. Получил первую премию. И забрал бы её, если бы не исчез...

— Куда же он делся?

— Кто знает...— пожал плечами магистрат.— Может, занялся более актуальным искусством, нашёл себя в жанре акционизма. А то и вовсе заделался профессиональным критиком. Или просто красит заборы свинцовыми белилами. Художники такие непредсказуемые.

Фильм-нуар Мёртв по прибытии (1949) D.O.A. | Режиссер Рудольф Мате

Была известной голливудской знаменитостью 1950-х, во многом благодаря своему публичному образу жизни. Наиболее известная её роль — фотомодель Марла Ракубян в фильме Рудольфа Мате «Мёртв по прибытии» (1949).

Лоретта была второй из троих детей, родившихся в Гонолулу (Гавайи), в семье Фрэнка и Франчески Луиз, певцов и танцоров, исполнявших традиционную гавайскую и испанскую музыку. Отец был гавайцем с португальскими корнями, мать – австралийкой, дочерью актера. Впервые на сцене Лоретта появилась, исполняя танец хула в возрасте трех лет.

В июле 1935 года семья переехала в Лос-Анджелес. В том же году шестилетняя Лоретта выступала перед султаном Ибрагимом из Джохора, который в то время был известен как один из богатейших людей в мире.

В 1944 году она получила первую роль без указания в титрах в фильме «История доктора Уоссела». В 1945 году она подписала пятилетний контракт с компанией 20th Century-Fox с недельным заработком в 125 долларов США. В конце 1940-х годов она стала весьма успешной моделью, снимаясь в рекламе таких брендов, как мыло Lux и других. В 1949 году, когда ей исполнился 21 год, она сыграла Марлу Ракубян в фильме «Мёрт по прибытии». В 1950 году Луез стала популярна, благодаря ролям в фильмах «Акула-убийца» с Родди Макдауэллом и «Ким» с Эрролом Флинном. «Ким» был первым крупным голливудским фильмом, снятым в Индии.

После этого она снималась в основном в ролях экзотических сексуальных красоток. В 1953 году она появилась в «Сирене Багдада» в роли танцующей рабыни. В следующем году сыграла небольшую роль в фильме «Джентльмены из джунглей». В 1956 году она опять исполнила роль рабыни, на этот раз в телесериале «Приключения доктора Фу Манчи». Она также была постоянный гостем телешоу Дональда О'Коннора.

Её последняя заметная роль в кино была в картине «Баллада о стрелке» (1963), где она сыграла девушку Фелину из кантины (разновидность кабака на Диком Западе). Лоретта Луэз ушла из киноиндустрии в 1965 году.

Актриса четыре раза была замужем. Первый муж — актёр Филип Судано (свадьба 16 августа 1947 года, развод в 1948 году), от которого она родила сына Александра Идена. Второй муж — греческий режиссер Грегг Таллас (свадьба и развод в 1950 году, брак длился три месяца). Третий — инвестор в недвижимость Эдвард А. Харрисон (регистрация брака в 1951 году, развод – в 1952-м). Четвёртый брак был самым длительным (с 1956-го по 1983 годы) с Робертом Крилом. От него Лоретта родила сына Крейга и дочь Клодетт.

В 1990 году Лореииа Луэз жила в Лос-Фелисском районе Лос-Анджелеса со своей сестрой Леей и племянником. Умерла актриса 12 сентября 1999 года в Милтоне, штат Флорида.

источник https://postmodernism.livejournal.com/2865355.html

По традиции аудиоверсия для нетерпеливых. И немного моих занудных размышлений и воспоминаний.

Прекрасно помню, как писал эту вещь. Как часто бывает, у меня возникло желание позаигрывать с жанром, поэксплуатировать узнаваемые клише. Но делать это в рамках очередной бульварной истории, разумеется, не хотелось.

Вообще я уверен, что фабула, сюжет, образы персонажей и события, которые с ними происходят - всё это не так важно по сравнению с заложенной внутрь идеей. Пресловутым «что хотел сказать автор». Вопросом или ответом внутри. Само наличие этой штуки отвечает на главный вопрос: «Зачем?». Зачем это было написано?

Если такого вопроса не возникает, если у читателя по итогу остаются вполне конкретные размышления над описанной ситуацией или концепцией, значит, посыл передан - авторская задача решена. В противном случае это просто развлекательная проза.

Но я-то всегда надеюсь зацепить глубже. А иначе зачем?
Напоминаю, что скачать PDF-версию свободно можно у меня на сайте.
И приятного чтения!

Damnatio memoriae

В детективных книжках нам часто в качестве героя преподносят сыщика. Эркюль Пуаро, Шерлок Холмс, комиссар Мегрэ… Помните ли вы имена всех злодеев, которых они изловили? Разве что профессор Мориарти. Остальных вряд ли… Интересно, почему в реальности всё происходит наоборот? В истории остаются имена психопатов, насильников, серийных убийц, но не тех, кто остановил их.
Именно поэтому сенатом и был принят закон, который исторически называется «damnatio memoriae» по-латыни «проклятие памяти», но мы называем это просто процедурой. После физической казни следует вторая — ментальная, информационная казнь. Вместе с преступником уничтожаются и все следы его присутствия в этом мире. Как и не бывало! Это успокаивает общество, это останавливает многочисленных подражателей и вообще выбивает почву из-под ног любителей заполучить славу Герострата. Торжество римского права.
Как только справедливое возмездие свершилось, и преступник зажарился на электрическом стуле, его бренное тело, как и вся его материальная жизнь полностью передаётся в руки нашей службы. И тогда в дело вступаем мы — «магистраты забвения». Именно так «magistratus oblivionis» и написано на моём жетоне…

I
Тюремный морг. Всё начинается здесь. Я открываю конверт и узнаю имя моего клиента, которого мне придётся сопровождать. Патологоанатом делает последние приготовления, ничего не отмечая в своём регистрационном журнале. Работники заворачивают тело в стандартный пакет и грузят в машину. Я забираю все документы и личные вещи клиента. С этого момента он отправляется в полное небытие.
Мы едем по ночному городу. Дождь барабанит в крышу и окна автомобиля. В растекающейся по лобовому стеклу воде, размазываются силуэты домов и светящиеся пятна фонарей и фар. Водитель спокоен. Кажется, что я его знаю, но не помню имени. Путь между тюрьмой и крематорием он проезжает со мной не в первый раз. Чувствуется, что его работа давно превратилась в рутину. Впрочем, как и моя. Сейчас этим вряд ли
кого-то удивишь.
— Закурю? — спрашиваю я водителя. Он молча кивает. Я слегка опускаю окно, чтобы дождь не заливал салон, и закуриваю. Терпкий табачный дым наполняет носоглотку. Сигареты дешёвые и слишком крепкие, но, по крайней мере, так я не ощущаю неприятное раздражение где-то чуть выше нёба. Кажется, я заболеваю. Выдыхаю дым в дождь, наблюдая, как снаружи мелькает и мечется ночной пейзаж. И, забывшись, погружаюсь в свои мысли.
— Приехали, — толкает меня в бок водитель. Я выхожу и спешу скрыться от дождя в тепле чёрного здания, не дожидаясь, пока работники крематория вытащат труп. Внутри всё происходит быстро. Я видел, как эта процедура происходит в других обстоятельствах, поэтому точно знаю, что значок «магистрата забвения» всё существенно ускоряет. Я сжигал своего отца. Даже если не учитывать церемонию прощания со всеми родственниками, которых в его случае было не густо, бюрократии хватало. Теперь я регулярно сжигаю людей и могу делать это быстро. Без лишней писанины.
Работник морга распахивает створки печи, куда некоторое время назад отправилось тело, чтобы я мог зафиксировать факт его полного сгорания. Все присутствующие в ожидании смотрят на меня. Я киваю, и пепел начинают бесцеремонно сгребать в очередной стандартный пластиковый пакет. Намного меньше, чем предыдущий. Без наклеек и отметок.

II
Иронично, но тело — это самое незначительное, что оставляет человек после себя. Информация — вот самый обильный продукт человеческой жизнедеятельности, поэтому на стирание её наша служба тратит большую часть своих сил. Тело клиента ещё не начало гореть в печи крематория, а наши IT-спецы уже «жгли» сотни его упоминаний в сотнях баз данных. Банковские счета, кредитная история, автомобильные штрафы, оплата жилья, история покупок в онлайн-магазинах, странички в социальных сетях… Всё бит за битом улетало в цифровую топку. Параллельно устанавливались различные связи, воссоздавалась история, весь путь с момента рождения и до гробовой доски.
Даже в наш век информационных технологий, многие организации всё ещё дублируют, а некоторые и полностью ведут, дела на бумаге. Обычно мне присылают список таких организаций, где клиент, так или иначе, появлялся. Но, чаще всего, я уже знаю его наперёд. Все материалы мне необходимо изъять, проанализировать возможные «хвосты» и уничтожить. Справки, выписки, листы регистрации, фото… Всё в огонь. Важно ничего не пропустить. Мы называем это бумажной работой.
По протоколу вести работу с документами необходимо в конторе. Но на трезвую голову это делать сложно, поэтому я нарушаю протокол. По дороге из крематория я прошу водителя выкинуть меня на углу. Он рад закончить смену пораньше и с удовольствием делает это. Я выхожу из автомобиля прямо под дождь, поднимаю ворот плаща, надвигаю шляпу. Сегодня я точно заболею. Несколько торопливых шагов по лужам и я оказываюсь в моём любимом заведении под непритязательным названием «Место».
«Место» работает до глубокой ночи, но чаще всего здесь немноголюдно, и за это я его люблю. Обойдя стороной бар, где подолгу заседают ночные выпивохи с их длинными и муторными разговорами ни о чём, я делаю заказ в терминале. Две порции коньяка, три кофе с сахаром, солёные орешки. Ровно столько мне хватит на остаток ночи до закрытия. Я прохожу в дальний угол зала, где уютно расположена группа столиков с мягкими креслами и устраиваюсь там. Здесь тихо. Разговоры, ведущиеся за барной стойкой, сливаются с негромкой музыкой и практически не различимы. Я дожидаюсь, когда официантка, одаривая меня усталым взглядом, принесёт мой заказ и уйдёт, и раскладываю бумаги.
Надо сказать, мой сегодняшний клиент был первосортным ублюдком. В прошлом году он вошёл в церковь прямо посреди рождественской мессы и открыл стрельбу. Сначала он стрелял по толпе прихожан из автоматического дробовика, превращая людей в фарш. Потом, когда патроны закончились, сбросил ствол, взял две «беретты» и вышел на улицу, чтобы устроить тир по прохожим. Он остановился, только когда разрядил все обоймы из обоих пистолетов. Так его и взяли. Он стоял посреди площади перед церковью. Смотрел в небо, раскинув руки в стороны, словно распятый Иисус. Вокруг трупы. Подонок хотел славы, но мы сразу перекрыли всё, что можно было. Телевизионщики  показывали только здание с обратной стороны. Имя преступника в прессу тоже не просочилось. Он надеялся на публичный суд, но такого у него тоже не было. Никаких журналистов, никаких присяжных, никакого пафосного зачитывания манифестов со скамьи подсудимых. Он не получил ни одной минуты славы, кроме той, что провёл на электрическом стуле. А теперь я превращу всю его жизнь в ничто. Он не оставит никакого следа в истории человечества.
Чёрт, как же я не люблю копаться в этом дерьме. Иногда я ощущаю смрад гнилых человеческих душ, идущий со страниц. И тогда я выпиваю коньяк и крепкий ароматный кофе. Это помогает. Я просматриваю страницу за страницей и делаю небольшие пометки в свой блокнот. Завтра нужно будет заехать в несколько мест, чтобы собрать оставшиеся бумаги.

III
— Доктор ждёт Вас в своём кабинете, — улыбнувшись, говорит мне медсестра на ресепшене. Этакая русская красавица с красивыми волосами соломенного цвета и округлыми формами под белым халатом. Глядя на её припухлые губки невольно задаёшься вопросом, как хорошо она делает минет. Но я не люблю отвлекаться от работы. Я иду в направлении кабинета главного врача по до блеска натёртому полу между напольных ваз с какими-то растениями, упираюсь в белую дверь с золотой табличкой и, без стука открыв её, вхожу в кабинет.

Доктор сидит за своим рабочим столом в широком кожаном кресле. Я устраиваюсь напротив на стуле для посетителей. Представляться мне не нужно, мы хорошо знаем друг друга, и друг другу не нравимся. Я выжидающе смотрю прямо в глаза главному врачу, и он решает прервать молчание первым.
— Запрос из вашей организации к нам пришёл ещё вчера. Все документы были подготовлены. Вот они, — он открывает ящик стола и выкладывает передо мной толстую пачку бумаг в картонных папках.
— Хорошо, — визуально оценив объём документов, отвечаю я и машинально достаю сигареты.
— Тут не курят, — останавливает меня врач.
— Простите, — прячу я сигареты, — Но кроме этого меня интересует… Словом, нет ли чего-то не отражённого в бумагах?
— Мы ведём свои записи очень аккуратно. Всё отражено здесь, — с нескрываемым раздражением отвечает доктор, — Если вас интересует моё профессиональное мнение, то я его выскажу: это был очень больной и несчастный человек. Его нужно было лечить, а не казнить.
— Я не веду расследование «post mortem», чтобы пересмотреть решение суда, доктор. Это не моё дело. Мне просто нужна информация, чтобы выполнить свою работу.
— Вашу работу…— сквозь зубы цедит врач, — Всё, что нужно для вашей работы, находится в этих папках. Если у вас есть сомнения в их полноте, вы можете прислать свою архивную службу.
— Не вижу в этом необходимости, — спокойно отвечаю я, — Хочу только напомнить Вам о протоколе неразглашения…
— У нас это называется врачебной тайной. Ваши бумаги я тоже подписал.
— Хорошо. Благодарим Вас за сотрудничество.
Я собираю документы и выхожу из кабинета. Мне часто приходится встречаться с идеалистами вроде этого доктора, которые не понимают нашу работу, или даже считают её вредной. Это их право. Объяснять что-то таким людям абсолютно бесполезно. Впрочем, как и всем остальным. Тем не менее, и я, и все мои коллеги, работаем для того, чтобы создать новый, более светлый и чистый мир. Битва за будущее ведётся в прошлом.

IV
Книжный клуб. Оказывается, ублюдок любил чтение. По крайней мере, в его бумажнике была членская карточка. Что он там читал? "Майн Кампф" Гитлера или ещё какую-нибудь дрянь? Скоро я это узнаю. В любом случае, необходимо посетить эту библиотеку. Интересно, там наливают? Хотя бы кофе.
Темнеет рано. Город погружается в сумерки, как в чёрную липкую смолу, от которой не отмыться. Хорошо, что сегодня нет дождя, но тянущий холодом ветер всё равно пробирает до костей. Я подхожу к стеклянным дверям, из-за которых струится тёплый жёлтый свет и захожу внутрь. Холл, устланный коврами и обрамлённый кадками с пальмообразными цветами, раскрывается в зал, заполненный книжными стеллажами. Книги в середине, книги по краям, справа и слева, по стенам. Я невольно поднимаю глаза к потолку, но там нависают только старомодные хрустальные светильники.
Я небрежно бросаю шляпу на рогатую вешалку, одиноко пристроившуюся в углу. Кажется, она вся вжалась в этот свой угол, спасаясь от заполонивших всё полок и корешков.  Ощущая окутывающее меня тепло, я распахиваю плащ и прохожу вдоль ряда стеллажей. В ожидании хоть кого-нибудь я разглядываю обложки книг, аккуратно классифицированных, упорядоченных и расставленных по своим категориям. "Классическая литература", "русская проза", "Достоевский", "Преступление и наказание". Я беру книгу с полки и рассеянно перелистываю страницы. История мучающегося и раскаивающегося убийцы, который старался, но так и не смог оправдать сам себя. Наивно. И так не похоже на мою историю.
— Здравствуйте, — слышу я за спиной приятный женский голос, — Вы магистрат забвения?
— Не припомню, что бы я показывал свой жетон..., — я оглядываюсь. Передо мной стоит худощавая брюнетка в очках с толстой оправой. Она одета в облегающее фигуру чёрное платье с, наброшенной на плечи на манер шали, белой вязаной накидкой. Девушка явно хотела бы выглядеть как женщина вамп, но неисправимо остаётся хрестоматийным книжным червём, одинокой настолько, что держит кота.
— В будни у нас не так много посетителей, как хотелось бы. А вы явно зашли по работе. Просто ждали, когда кто-нибудь появится. И потом, такой выбор книги...
— Кстати, о работе, — перебиваю я, и показываю девушке листок для заметок с написанной фамилией, — Вы помните этого человека?
— Эм… Да, — девушка неловко улыбается из-под очков, — Смутно… Почти забыла.
— Хорошо, — улыбаюсь я в ответ, понимая, что она со мной заигрывает. Похоже, барышня совсем одичала среди своих книг, раз готова броситься на первого встречного.
— У нас тут есть нечто вроде маленького домашнего кафе для посетителей. Может быть, выпьем по чашечке кофе и обсудим то, что вас интересует?
— Не откажусь, — уверенно отвечаю я, и следую за девушкой, наблюдая, как она подчёркнуто крутит бёдрами, видимо, надеясь на продолжение вечера. Через пару минут мы уже сидим друг напротив друга за небольшим круглым столиком под бордовым абажуром с бахромой. Всё кафе представляет собой четыре точно таких же столика под такими же абажурами, занимающих пространство почему-то не занятое книжными стеллажами.
— У вас можно курить? — деликатно спрашиваю я.
— Вам... можно, — выдержав многозначительную паузу, всё так же заигрывающе отвечает брюнетка. Я неторопливо закуриваю, отпиваю кофе и внимательно смотрю ей прямо в глаза.
— Я не знаю, что вам сказать… Я и правда не особо запомнила этого посетителя. Он был у нас только однажды, даже завёл клубную карту, взял у нас всего одну книгу.
— Какую?
— Минутку. Я сейчас посмотрю, — девушка поднимается с места и проходит вдоль стеллажей, давая мне возможность в очередной раз оценить прелести её фигуры. Вскоре она возвращается с потёртым томиком в светло-коричневом переплёте.
— Вот эта, — она кладёт книгу на стол и вновь садится напротив, внимательно и почти изучающе наблюдая за моими действиями.
— «История Древней Греции». Интересно, — секунду я кручу книгу в руках, потом открываю и, увидев вложенную библиотечную карточку с именем клиента, практически автоматически выдёргиваю её и сую в карман. После чего продолжаю неторопливо листать томик. Будет неприятно, если он оставил на страницах какую-то отметку или послание о себе, которое я пропущу. Поняв мой интерес по-своему, брюнетка решает продолжить беседу.
— Не думала, что вы любите книги. Ваша… Организация… Она напоминает мне тех ребят у Брэдбери… «451 градус по Фаренгейту».
— Напрасно, — отвечаю я, не отвлекаясь от просмотра страниц, — У нас с ними масса различий… Начнём хотя бы с того, что мы сжигаем книги вместе с людьми.
Брюнетка нервно хихикает. Кажется, мой показной цинизм хорошо дополнил тот образ, который она уже себе нарисовала.
— И всё же… Какой в этом смысл? В чём ценность забвения?
— Похоже, Вы не обсуждали закон о «проклятии памяти» со своим сенатором.
— Я вообще далека от политики.
Мой взгляд останавливается на заломленных страницах. По всей видимости, их читали с наибольшим интересом. Я поднимаю глаза на брюнетку и, расслабленно откинувшись на спинку стула, отпиваю кофе.
— Вы помните историю о Герострате?
— Конечно. Он сжёг знаменитый храм Артемиды в Эфесе.
— Он объяснил цель своего поступка желанием остаться в веках. И с тех пор у нас регулярно появляются «Геростраты» всех сортов. И теперь их интересы не ограничиваются зданиями. Они годами насилуют и убивают женщин и детей, оставляя на их телах разные символы и знаки. Они взрывают себя в переполненных залах аэропортов и вагонах метро. Они обвешиваются камерами и транслируют в Сеть то, как совершают массовый расстрел безоружных людей… И когда мы возьмём одного, его разрушительной идеей уже может заразиться десяток таких же «Геростратов». А то и похуже… Это вирус. Вирус тщеславия. Вот с чем мы боремся. У Герострата получилось остаться в человеческой памяти. Но больше не получится ни у кого, — я замолкаю и снова бросаю взгляд на брюнетку, которая, не мигая, смотрит на меня, — Вы спрашивали: «В чём ценность забвения?». Забвение защищает и приносит спокойствие. В мире было слишком много зла, чтобы о нём помнить… Кажется, свою шляпу я оставил там?
— Вы уже уходите?
— Да, — я отдаю книгу брюнетке, — Благодарю за сотрудничество.
— Но…— она растерянно берёт томик у меня из рук и следует за мной, — Может, вы ещё зайдёте как-нибудь?
— Возможно. В следующем месяце.
— Это… Хорошо, — она слегка мнётся, глядя как я надеваю шляпу, тщательно заматываю шею шарфом и застёгиваю плащ, — Простите… А как вас зовут?
— Никак.
— А серьёзно?
— Серьёзно. Процедура «damnatio memoriae» применена ко всем магистратам забвения прижизненно. У нас нет имён.
— Прямо как у «Людей в чёрном»?
В ответ я молча улыбаюсь и выхожу на улицу. Мокрый снег летит с неба частыми и крупными хлопьями. Они на секунду вспыхивают в плотных пучках света от фонарей и исчезают во тьме, чтобы через секунду облепить моё лицо и одежду. «Да, как у грёбаных людей в чёрном»,— думаю я и закуриваю. Сколько раз я слышал этот идиотский вопрос… Жаль, что у меня в кармане зажигалка, а не вспышка для стирания памяти.

V
Печь. Она располагается в подвале нашего служебного здания. Когда-то давно это была угольная котельная, снабжающая теплом все этажи. Сейчас мы используем её для своих целей. «У нас тут нечто вроде маленького домашнего крематория для клиентов» — придумываю я шутку, вдруг вспомнив вчерашний разговор в книжном клубе, и сам невольно улыбаюсь.
Я сижу на старом стуле с металлическими ножками напротив открытой заслонки, за которой бушует оранжевое пламя. Ощущение, что смотришь прямо в Ад. Одну за другой я бросаю в огонь бумаги: выписки, счета, медицинские карточки, отдельные документы или простые записки. Всё в печь.
На этот раз я действую по протоколу, хотя это, скорее, можно назвать ритуалом. Сначала в огонь отправляются все собранные бумаги. Потом… Я достаю из кармана плаща маленький пакетик без наклеек и надписей. Потом — сам клиент. Неужели он провалялся у меня в кармане плаща всё это время? Я брезгливо выкидываю его в печь. И, наконец, в последнюю очередь огню предают карточку клиента с именем. Ту самую бумажку, которую я достаю из конверта каждый раз, когда начинаю новое дело.
Раздаётся телефонный звонок. Я встаю со стула и, всё ещё держа карточку в руке, иду к столу в противоположном углу комнаты. Мои шаги гулко раздаются в пустом подвальном помещении. Я снимаю трубку.
— Да?
На другом конце провода звучит узнаваемый чуть заикающийся голос нашего архивиста. Этот компьютерный жук недолюбливает и, кажется, немного боится меня.
— Не смог дозвониться тебе на сотовый. Решил, что ты в подвале.
— Да, я здесь.
— Послушай… Выяснилась новая подробность по твоему текущему делу, — он делает паузу.
— Ну, говори!— подгоняю я.
— У твоего клиента, оказывается, есть семья. Бывшая жена и ребёнок.
— Семья? Как такое возможно? У него были только родители. И они давно умерли…
— Брак не был оформлен официально. Ребёнок записан на фамилии матери. В большинстве баз отец не указан. Я… Просто пропустил...
— Пропустил?! — меня начинает разбирать злость,— Ты хоть понимаешь, что у бывшей жены может остаться масса материалов?! Фото, дневники, да хоть всего до чёрта лысого... И мне придётся подчищать всё за тобой! Ты идиот?
— Ну, хорошо, хорошо! Я ошибся…
— Ты идиот?
— Что? Ошибиться нельзя?
— Идиот,— я раздражённо бросаю трубку. В моей руке до сих пор находится листок с именем. Я молча смотрю него. Похоже, этот парень пока не хочет меня отпускать.

VI
Маленький симпатичный домик в пригороде. Стены недавно выкрашены в светло-зелёный цвет. Не знаю, как правильно называется этот оттенок… Салатовый? Вокруг растут ровно подстриженные кусты. Лужайка тоже обхожена. Очевидно, за домом по-хозяйски следит мужская рука. Я поднимаюсь на крыльцо и звоню в дверь. После некоторого ожидания мне открывает женщина. По виду лет 40-45, светлые волосы вьются мелкими кудряшками, поверх домашнего платья в мелкий цветочек надет фартук с жирными пятнами. Она вполне могла бы сойти за классическую домохозяйку из 50-х, если бы не жирные пятна. Я сразу показываю свой жетон.
— Магистрат забвения. Разрешите войти?
— Да… Конечно, — растерянно бормочет она и пропускает в дом. Мы заходим на кухню. На столе разложены продукты, пока ещё пустая кастрюля на плите, приготовлены разделочная доска и нож… Похоже, я отвлёк хозяйку от приготовления обеда.
— Меня интересует ваш муж.
— Он… Он сейчас на работе.
— Вот этот! — я резко показываю ей бумажку, практически ткнув в самое лицо, и по его выражению моментально понимаю, что женщина прекрасно помнит моего клиента.
— Мы расстались… Пять лет назад.
— Мам, кто это? — в проёме кухонной двери  замирает мальчик лет девяти.
— Ребёнок от него? — киваю я в сторону мальчишки.
— Да, — отвечает женщина.
— Кто это, мам? — повторяет мальчик свой вопрос.
— Это из полиции. Дядя просто задаст нам несколько вопросов.
— Да, — я поворачиваюсь к мальчику, — Вы ведь живёте с папой? Он сейчас на работе?
— Да… Но это не мой настоящий папа. Он жил с нами раньше, а потом ушёл.
— Правда? А ты помнишь, как его звали? Твоего настоящего папу?
Мальчик уверенно отвечает. Он хорошо помнит его. На некоторые вещи у детей такая цепкая память, получше всякой бумажки. Он смотрит на меня своим пристальным открытым взглядом. С таким не договоришься. С детей не затребуешь подпись на протоколе о неразглашении. Их не запугаешь. Память о родителях живёт у них в генах…
Я перевожу взгляд с мальчика на мать. Кто первый? Что будет правильнее с точки зрения морали? Женщина, кажется, инстинктивно прочитав мои мысли, делает резкое движение. Это предопределяет мой выбор. Звучит приглушённый выстрел. Пуля попадает ей точно в сердце. Я резко разворачиваюсь и отправляю вторую пулю в сердце мальчика. Он не успевает вскрикнуть.
Пару секунд я стою, глядя на пистолет в своей руке. Легкий дымок выходит из ствола с каким-то смертельным умиротворением. Практически как дым из недокуренной сигареты в пепельнице. Эти мгновения тянутся непростительно долго. Нужно лечить нервы.
Я перешагиваю через тело женщины и, подойдя к плите, открываю вентиль. Газ начинает с шипением выходить, заполняя кухню. Я поднимаю гильзы, стараясь не смотреть на тела. Безоболочечные экспансивные свинцовые пули хорошо плавятся, но оставляют очень неприятные ранения.
Выхожу в коридор, оклеенный дешёвыми синтетическими обоями и пластиковыми панелями. Это будет хорошо гореть. Скоро здесь будет настоящий Ад. На вешалке оставлена маленькая курточка мальчика. Я засовываю бумажку с именем в её рукав и, щёлкнув зажигалкой, пару секунд наблюдаю, как разгорается бумага и ткань, а потом быстрым шагом выхожу из дома.
Взрыв я слышу уже с противоположного конца квартала. Огненное зарево полыхает на фоне темнеющего вечернего неба. Я закуриваю, размышляя, стоит ли вызывать пожарную охрану, но решаю не тратить на это своё время. В конце концов, дело закрыто, и я заслужил небольшой отдых. Вечер ещё только начинается и можно посидеть в «Месте»… А лучше зайти к той недотраханной брюнеточке. Она явно ко мне не ровно дышит. Например, перечитать по ролям «451 градус по Фаренгейту». А что? Неплохая книга. Я люблю Брэдбери. Ну, не читать же мне «Сказки матушки гусыни»…