— Где ваши вещи? — продолжает он.
— Они там, — отвечает женский голосок.

Открывается дверь, и выходит совсем молоденькая хрупкая девушка в больничном халатике. У нее много пирсингов, татуировка на руке. Вторая рука перебинтована от запястья до локтя. Я переживаю за эту девушку. Мне кажется, ей далеко не так смешно, как медбрату. Ей, как и мне, страшно и больно.

Медбрат и принимающий врач устраивают перекур. Я попросился выйти на улицу с ними. Они говорят, что я могу полчасика погулять, пока идет приём следующего пациента.

Я гуляю неподалёку. В этом мрачном месте. Я не понимаю, что чувствую. Курю. Потом иду. Потом подхожу к приёмному покою и вижу в окошко, как моя сестра читает книгу. У меня есть еще минут десять. Гуляю. Курю.

Меня вызывают на осмотр. Я раздеваюсь до трусов. Принимающий врач смотрит, нет ли у меня порезов и ранений.

— Что это на животе?
— Шов после удаления аппендикса.
— Вот твоя пижама. Надевай.

Я беру в руки белую рубаху. Надеваю её. Беру сине-чёрные фланелевые штаны и фланелевую рубаху с пуговицами, которую накидываю поверх белой. В горле стоит ком. Я впервые надеваю спецодежду для пациента психиатрической больницы. Изо всех сил держу себя, чтобы не расплакаться. Меня зовут в кабинет. Просят подписать бумаги. В двери стоит моя сестра. Я не поднимаю глаза, иначе прорвутся слезы. Мне стыдно. Я знаю, что если хоть на миллиметр дам волю чувствам, то будет уже не остановиться. Поэтому просто подписываю бумаги.

— Ну всё, пойдём, — говорит медбрат.

Я встаю, глядя в пол. Боюсь поднять глаза и посмотреть в лицо сестре.

— Что, сестре даже до свидания не скажешь? — спрашивает принимающий врач.

Немного поднимаю глаза и говорю: «счастливо».

Медбрат выбрал те вещи, которые я могу взять с собой. Вода, две книги, запасные носки и трусы, зубная щётка с пастой, мыло, туалетная бумага, одноразовый бритвенный станок.

Мы едем в лифте. Я немного успокоился, но все расплывается. Нахожусь в какой-то другой реальности. Медбрат заводит меня в правое крыло отделения на четвертом этаже. На железной двери написано «первый пост». Он передаёт меня санитару: лысому дяде в зеленой спецформе. Санитар забирает у меня пакет. Я попросил взять с собой в палату книги и воду. Он достает книги. Пролистывает их страницами в пол и даёт мне вместе с двумя бутылками воды.

Я захожу в палату. Санитар указывает мне на постельное место. После чего за мной закрывается щеколда. Позади остаётся дверь с небольшим окошком, через которое младший медперсонал наблюдает за больными, а больные порой смотрят в него, чтобы что-то увидеть. Например, что наступает обед или ужин, или что несут таблетки.

Передо мной дедушка в памперсе, привязанный к кровати. Он что-то говорит, но я не могу разобрать речь. Дальше дедушки — у окна — длинноволосый мужчина, напряженно смотрящий в потолок. В правой части палаты кто-то прячется под одеялом. Эта неизвестность пугает меня. Мне хочется узнать, кто там. Увидеть лицо, чтобы что-то понять о человеке.

Я ложусь на кровать и ставлю воду на пол, а книги кладу на грудь. Книги. Спасительные две книжечки. Одну дала мама, вторую — я купил сам, книгу последнего русского интеллигента «От мысли к слову». Эти книжечки — кусочек чего-то светлого, доброго, «оттуда» — из мира, что за щеколдой, в лифте, в приёмном покое, в такси рядом с сестрой. Дома. Некоторое время пребываю в прострации. Часов в палате нет. Телефон у меня забрали при поступлении.

Санитар — уже другой, в синем костюме — открывает дверь и заводит еще одного пациента. Им оказался мужчина, который только освободился из тюрьмы. Он отбывал наказание неподалёку от города. Я узнаю это по вопросам, которые два санитара ему задают. Их сленг мне вполне понятен. Я слышал эти слова и раньше, но никогда не слышал их от реальных представителей уголовного мира. Мужчину мучают голоса. Плохие. Провокативные. Из пятидесяти четырёх лет своей жизни, тридцать два он провел в тюрьме. С перерывами. Госпитализировался больше шести раз.

Санитары говорят мужчине, чтобы никого в палате не обижал. Они уходят. Мужчина говорит себе под нос: «я и сам боюсь». Я протягиваю ему руку. Он протягивает свою и представляется. Мне немного страшно из-за той информации, которую я узнал о нём во время его разговора с санитарами.

В окошке появляется лицо санитара. Он открывает дверь и показывает пальцем на меня. «Подойди, помоги мне». Я встаю. Беру за край круглого железного стола. Мы заносим стол в палату. Санитары отвязывают дедушку. Четверо пациентов: я, мужчина с голосами, паренёк, прятавшийся под одеялом (который оказался добрым малым) и мужчина, глядевший в потолок — садимся вокруг стола. Санитар подводит дедушку и усаживает рядом с нами. На столе пять железных мисок. И пять железных чашек. Поверх каждой чашки — по куску хлеба. Мы принимаемся есть. Дедушку пытается покормить медсестра. Доедаем. Санитары уносят стол и закрывают щеколду. Мне хочется в туалет. Я вижу в углу палаты ведро. Подхожу к нему и поднимаю крышку. Следующие часа три я провёл, укутавшись в одеяло.

Щеколда открывается. Санитар произносит мою фамилию. Я понимаю, что нужно подойти взять таблетки. Кладу таблетки в рот. Запиваю из мензурки. Открываю рот и показываю его санитару. Ложусь в постель. Санитар подходит к привязанному дедушке, просит его открыть рот, но тот не понимает. Тогда санитар открывает ему рот, закладывает туда две таблетки и хочет залить ему воды, но в этот момент дед выплёвывает таблетки на пол. Санитар с ноги бьёт ему в лицо. «Ты мне ещё повыделывайся!». Становится страшно. Внутренняя опора истончается. Хочется домой.

Санитар уходит со словами: «всем спать». Меня настигает новое дно отчаяния. Хочу уйти отсюда. Хочу прямо сейчас выйти, сесть в такси и поехать домой. Быть хоть где-то — только не здесь. Таблетки, которые я выпил, начинают стимулирующе действовать на мое распалённое сознание. Я утыкаюсь лицом в матрас и изо всех сил пытаюсь уснуть. На пять секунд где-то в сумеречной зоне сознания вижу лик сестры и резко просыпаюсь. Начинаю понимать, что этой ночью у меня вряд ли получится заснуть. Дедушка непрерывно что-то говорит. Ему жутко неудобно, и он хочет, чтобы его отвязали. Он реагирует на каждый звук из коридора, и когда слышит слова санитаров, начинает злиться и просить, чтобы его отвязали. У него отличный слух. Я начинаю понимать его речь и реплики в ответ на события, доносящиеся из-за двери. Пытаюсь уснуть. Дверь открывается, заходит санитар и говорит дедушке: «ты заткнёшься!». Он делает ему несколько ударов по лицу. «Заткнёшься! Или я тебе хуй в рот засуну! Понял? Молчи, или тебе пизда!».

Отчаяние всё туже стягивает меня. Боль, отчаяние и страх заняли всю мою душу. Я уже не могу осознанно отделять одно от другого. Мне кажется, что я во сне. И иногда, секундами, проскальзывает понимание, что это не сон. Эти секунды самые болезненные. Хорошо что эти секунды редки. Но их хватает, чтобы с лихвой наглотаться отчаяния. Они кажутся вечными, нескончаемыми. Дедушка продолжает бормотать. Санитар приходит еще раз. Делаю вид, что сплю. Аккуратно зажимаю одно ухо матрасом, а другое — подушкой. Но все равно слышу удары. Мне кажется, на этот раз бьют в грудь. «Я тебе щас хуй в рот вставлю! Хули ты людям спать мешаешь!»

Оставшуюся часть ночи я пребываю в сумеречном сознании, максимально подавляя желание немедленно выбраться отсюда. Это желание я вижу как опасное. Стоит заикнуться об этом, и мне конец.

Спустя несколько часов в коридоре включается свет. Наступает новый день.

День 2.

Я чувствую, что удары моего сердца напоминают удары молота. Они редкие и сильные. Палата открывается, и нам дают пробирки для анализа мочи. Мужчина, смотревший в потолок, очень крепко спал. Ему сделали укол на ночь, и он сразу захрапел. Мужчина с голосами тоже издавал небольшой храп после укола. Паренёк справа от меня выглядел выспавшимся. Не спали только мы с привязанным дедушкой. Пробирки для анализов мочи дают всем нам. Мужчина, глядевший в потолок, спросонья ничего не понимает и что-то говорит санитару, наподобие того, как говорят что-то дети, когда их будишь с утра, а они еще хотят поспать. Тогда санитар повышает на него голос и будит его уже «по-серьезному».

Мы позавтракали. У нас берут тест на ковид. Завтра меня должны перевести на второй пост. Это единственная надежда, которая сейчас есть. Это все, что у меня есть. Выйти из закрытой палаты. Походить. Умыться.

Я общаюсь с молодым пареньком. Он лежит на кровати справа от меня. Его зовут Максим. Отправили из соседнего города от военкомата на обследование. Военный психиатр посчитал, что у него задержка психического развития. Я нахожу его хорошим собеседником. Мы говорим мало. Две минуты разговора — два часа перерыва. Он напоминает мне волшебного оленя из Питера Пена. У него длинная шея и чистое лицо, в котором есть нотка чего-то такого, что может послужить мотивом для установления задержки психического развития. Но по разговору ничего не скажешь, кроме того, что он немного не от мира сего. Но дух его светел.

В палату заходит мой лечащий врач и санитар.

— Вот он, Дружко, — санитар показывает на дедушку.
— Нет, это у нас Смирнов Виктор Геннадьевич. Прошу прощения, Георгиевич.

Меня охватывает большое почтение к моему врачу. Он единственный, кто назвал дедушку по имени. По имени-отчеству. Я восхищен. Но нет сил, чтобы восхититься по-настоящему. Я слабым лучиком разума просто приметил этот момент. Санитары применяли к Виктору Георгиевичу только оскорбительные обращения.

Врач добавил мне на ночь таблетку еще одного нейролептика, чтобы я хорошо заснул. Я очень рад. Питаю надежду на то, что нейролептик сможет меня усыпить, но жду ночь с тревогой. Уже вижу эти секунды, что мучили меня прошлой ночью. Мой маленький внутренний ребенок корчится.

Наступает вечер. Это становится понятно, потому как за окном стемнело. Значит сейчас где-то четыре часа. Максим прячется под одеялом. Дедушка ходит по палате и что-то бормочет. Мужчина с голосами лежит с закрытыми глазами. Дедушка пытается найти дверь, чтобы выбраться. Но всякий раз он оказывается у стены и пытается ее сдвинуть. По его бормотанию я понимаю, что он принимает стену за окно. Он призывает нас помочь ему завалить это окно и изо всех сил толкает стену. Потом робко идет по палате. Оказывается то тут, то там. Я понимаю, что дедушка не ориентируется в пространстве. Он садится на край кровати Максима. Максим вылезает из под одеяла. Дедушка берет за краешек одеяла и пытается его стянуть с Максима. Максим же пытается одернуть одеяло обратно на себя. Это вызывает у меня улыбку. Максим тоже немножко смеётся и охает. Дедушка пытается что-то поймать в пространстве. Тянет руки к полу. Берет воображаемый предмет. Подносит его к губам и выпивает. Потом находит еще что-то воображаемое и, на этот раз, закусывает. Еще час я пытаюсь довести Виктора Георгиевича до его кровати. Он чувствует мое отношение к нему и не сопротивляется. Просто что-то говорит спокойным тоном. Посидев на своей кровати, Виктор Георгиевич начинает скучать и вновь идет к нам, предварительно сняв пижаму. Он остается в белой рубахе и памперсе. Памперс всякий раз сползает с него, и ему приходится его натягивать. Далее происходит то, что даже в психиатрической больнице кажется мне немного смешным. Виктор Георгиевич подходит к пытающемуся поспать мужчине с голосами и памперсом садится в середину его кровати. Потом двигается все ближе к голове. В какой-то момент ему сильно надоедает слезающий с него памперс, и он полностью его снимает, оказываясь сидящим прямо у лица мужчины с голосами, который пытается что-то сделать с этим, но Виктор Георгиевич никак не реагирует на его реплики. Лишь иногда откидывает какое-нибудь гневное бормотанье. Я решаюсь помочь и вновь провожаю дедушку до кровати.

Приносят вечерние таблетки. Среди прочих я вижу спасительный нейролептик. Пью, залезаю под одеяло. Спустя пять минут таблетка начинает действовать. Она делает мое тело мягким и податливым. Мне сложно менять позу. Я лишь изредка переползаю из одного положения в другое. Тело мягкое и обездвиженное, но ум распалён. В какой-то момент я понимаю, что и эта ночь будет бессонной. Мне не остановить сознание. Теперь надежда только на то, что завтра меня переведут на второй пост. Там будет легче. Там будет лучше. Я пытаюсь дать своему внутреннему ребенку всю любовь, которая у меня есть, которую мне дали в жизни другие люди. Я молюсь и обнимаю книжки.
Ворочаюсь до рассвета. Изредка в сознании появляются какие-то картины.

День 3.

Заходит молодой врач, который уже специалист, но пока еще стажируется. Он показывает на Максима и дает указание, перевести его на второй пост. Я начинаю напрягаться, потому что про меня он ничего не сказал. Но молодой доктор приходит еще раз с небольшой коллегией и спрашивает, что мне говорил мой лечащий врач. «Обещал перевести на второй пост», — говорю.

За мной приходит санитар и велит идти в душ. Я впервые за два дня иду на такое большое расстояние. Метров двенадцать. Кружится голова. Плохо чувствую опору. Захожу в ванную и, наконец, умываюсь. Вода возвращает немного сил и здравомыслия.

Меня ведут на второй пост. Мы заходим за большую железную дверь, которая открывается домофонным ключом, и я вижу очень длинный коридор. Слева находятся кабинеты персонала. Чуть далее пост. По правую руку — палаты без дверей. Они называются открытыми палатами. У каждой из них стоит по одному-два человека. Все во фланелевых пижамах. Их лица искажены. Подобные лица я видел в триллерах про психиатрические больницы. Я стараюсь ничего не думать. Мы с санитаром останавливаемся у поста. Он выдает мне вещи, которые я сдал при входе на первый пост. На дне бутылки у меня остается глоток воды. Санитар командует идти. Я открываю бутылку и увлажняю сухой рот. Санитар недоволен. «Придёшь в палату и хлебай там, сколько хочешь». Мы проходим палат семь. У каждой — лицо искажённое непонятно чем. То ли ужасом, то ли агрессией, то ли душевными муками, то ли помутнениями разума. Моя палата последняя.

Я захожу и здороваюсь со всеми. «Что такого страшного натворил?» — спрашивает мужчина лет пятидесяти. Объясняю, что пришёл поменять таблетки. Он пожимает плечами. Из коридора доносится голос санитара и смех. Санитар травит байки. Он чувствует уверенность, силу и власть. Смеются молодые парни. Я слышу команду: «перекур!». Двое мужчин в моей палате вскакивают и идут на голос. Я иду за ними. Посередине отделения сидит санитар с картонной коробкой, в которой сложены пачки сигарет. Вокруг него выстроилось человек двадцать. На каждой пачке написана фамилия. Он достаёт пачку, называет фамилию и даёт сигарету. Моей фамилии названо не было. Он смотрит на меня и протягивает «Мальборо» с кнопкой.

Захожу в курилку. Там целая толпа. Много дыма. Человек справа протягивает мне сигарету, чтобы я подкурился от его угля. Вдали комнаты стоят два молодых парня.

— За что сюда попал?
— Пришел поменять таблетки.
— На какой срок?
— Не знаю.
— А я уже полгода здесь, — говорит молодой пятнадцатилетний парень, — и еще на три месяца продлили.
— Я тоже полгода, — поддерживает второй.
— Мы на принудке.

Последнюю фразу я слышал и от других больных. Стало быть, здесь много кто лежит принудительно.

Нас зовут обедать. Все выходят из палат, выстраиваются в ряд. Первым идет санитар. Мы заходим в столовую. Меня с Максимом, с которым мы и на новом месте оказались в одной палате, определяют в конец столовой. Все начинают хлебать похлебку из железных мисок. Потом принимаются за макароны с котлетой, запивая соком. Чуть поодаль я вижу молодого длинноволосого парня. Скорее всего, он неформал. Это понятно по прическе.

После обеда тщетно пытаюсь уснуть. Пробую разные положения тела, но сна ни в одном глазу. Несколько раз читаю «Отче Наш» и «Иисусову молитву». После чего открываю книгу, которую дала мама. Ничего из написанного не могу понять. Я читал эту книгу еще дома, и она вызывала у меня много образов и ассоциативных рядов, но сейчас это просто слова без какого-либо смысла. Иногда я клал книгу на грудь и молился. Молился о том, чтобы ко мне сегодня пришёл врач. Разговор с врачом улучшал самочувствие минут на пятнадцать. Сегодня его не было. Значит, нет и четверти часа надежды.

В какой-то момент в палату заходит санитар и зовет меня идти с ним. Вдали коридора стоит мой врач. Я начинаю действовать наобум, отчаянно хватаясь за надежду, но каким-то образом сохраняю видимость душевного покоя. Мы проходим несколько коридоров и заходим в кабинет.

— Ну что, Антон, как ты себя чувствуешь?
— Честно говоря, я не ожидал такого. Я никогда раньше не лечился в подобных заведениях. Я ожидал, что будет совсем иначе. Мне тут очень тяжело. Мне кажется, что мое самочувствие только ухудшается от того, что я вижу.
— Антон, ну я же тебе сразу говорил, что нужно будет полтора дня провести в закрытой палате. Как сейчас: на втором посту?
— У меня была большая надежда на второй пост, но и тут неспокойно.
— Да, тут много преступников. Такое заведение. Мы же не можем под тебя всё переделать.
— Конечно, я понимаю.
— Я хотел еще денёк-два посмотреть на твой сон.
— Мне очень трудно тут спать.
— Сейчас я позвоню психологу. Она очень хотела с тобой позаниматься.

Михаил Валерьевич звонит. Пытается договориться, чтобы завтра психолог со мной встретилась, но у нее вся неделя занята.

— Антон, ты мне сейчас говоришь: Михаил Валерьевич, выписывайте меня сегодня. Мы звоним твоей сестре, и я тебя выписываю.
— Да, спасибо вам огромное. Я очень вам благодарен. Давайте так и поступим.

Михаил Валерьевич протягивает мне сигарету. Мы оба закуриваем и еще немного разговариваем, потом выходим из кабинета. Он дает указания среднему и младшему медперсоналу. Через полтора часа я снимаю фланелевую пижаму, пожимаю руки своим соседям по палате и в сопровождении санитара выхожу из второго поста. Мы попадаем в общий коридор. Заходим в лифт.

— Ты чего так быстро? — спрашивает санитар.
— Мне нужно было поменять таблетки, но лучше уж дома.
— Умным людям нечего делать в таких местах.

Я перестаю видеть в санитаре врага. Я, вдруг, вижу, что в нем есть что-то человеческое. Дверь лифта открывается. Санитар провожает меня до сестры.

Когда я вижу сестру, глаза становятся влажными. Я вижу закрытую палату, Виктора Георгиевича, привязанного к кровати, осыпанного оскорблениями и получающего по лицу. Мы едем домой.