Сказ о том, как Русь почти было приняла ислам, но в последний момент передумала. Основано на реальных событиях.
- Всё так, великий каган, но послушай внимательно, - посланник Юсуф, с волосами черными как смоль и карими глазами, в шёлковом кафтане и чалме, развернул свиток.
— Послушай , княже, что запрещено в Книге. Хамр, вино виноградное, от которого греки в непотребство впадают да речи путают. А у вас тут хмель, мёд дикий ставленый, брага ячменная, квас ржаной ядрёный! Так вот, почтенный имам Абу Ханифа (да продлит Аллах память о его мудрости) — насчёт напитков не из винограда оставил широкое толкование. Медовуху твою на пиру пить можно, силу богатырскую теша. А уж про кумыс и говорить нечего: степь на нём держится, дух крепит, утробу греет, а ярости конной дружине даёт втрое против греческого кислого пойла.
Владимир медленно опустил посох. Бояре у стен переглянулись. Воевода Добрыня, до того угрюмо точивший взглядом чужеземца, подался вперёд:
- Короче, умник. А сало-то как же? Мы ж без сала на полюдье в лютые морозы околеем.
Юсуф лишь снисходительно развёл руками.
— Доблестный воевода, вы свинью держите от бедности да лесной темноты. Свинья в грязи валяется, падаль жрёт, дух от неё тяжелый. А ты отведай барашка годовалого, на травах привольных вскормленного! А пробовал ли ты курдюк? Жир нежнейший, белый, на углях шипящий, с чесноком, кинзой да шафраном! В похлёбку его бросишь — наваристей любого вепря лесного станет, ложка стоять будет. Гусиный смалец в пироги клади, говяжью грудинку на косточке томи в печи до утра. Да через три луны твои гридни на хряка и глядеть побрезгуют!
Князь Владимир подошёл ближе, огладил пышную рыжеватую бороду, в глазах искорка.
— А что там у вас... про жён? Греки вона толкуют: бери одну царевну Анну, крестись, а всех остальных девок из теремов вон гони. И епископ ещё в спальню норовит заглянуть — по канону ли живёшь...
Юсуф широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы:
— Четыре законных жены, о каган русов! Четыре полноправных госпожи в шёлке и яхонтах, чтобы союз с любыми землями скрепить — хоть с булгарами, хоть с половцами, хоть со скандинавскими конунгами. А наложниц в гареме — сколько мужская стать твоя потянет и сколько казна прокормит. И ни один мулла, ни один кадий слова поперёк не скажет. Напротив — похвалят за силу и чадородие!
В гриднице повисла тишина. Даже старые жрецы Перуна у дверей опустили дубины, потрясённые открывающимися перспективами.
— И серебро, княже, — продолжал Юсуф вкрадчивым елейным голосом ,— Халиф правит миром от Испании до Индии. Шелка, сталь дамасская, пряности, стеклянные чаши. С востока до Киева по Волге и Дону караваны пойдут сплошной рекой, без пошлин и обид — как к братьям по вере.
- И степь теперь не на нас ходить будет, а мы на степь — все мы с именем Единого. И бабы законные, и мёд с курдюком, и серебро рекой, - задумчиво почесал Владимир бороду.
– Верно мыслишь, мудрый правитель, - учтиво кивнул Юсуф.
— Хм-м… — Владимир походил по гриднице, постукивая посохом по дубовому полу. Бояре молчали, только Добрыня хмуро крутил ус. — Четыре жены… это, конечно, дело хозяйственное. А казна, говоришь, от караванов пополнится? Без греческих пошлин и без их вечного "по канону ли"?
— Именно так, о великий каган, - кивнул Юсуф. – И не только шёлк. Бумага вместо пергамента — пиши указы, сколько душа пожелает, не жалея телячьих шкур. Астролябии, чтобы звёзды читать вернее любого волхва. Лекари, что режут нарыв не заговором, а острым ножом и чистыми руками. И ещё… — он понизил голос, — порох. Чёрный порошок, от которого камни из труб летят дальше любой пращи. Степняки уже пробуют. А мы, братья по вере, поделимся первыми.
– Ну а мечи-то ваши как? - вмешался Добрыня. - Слухи дошли до нас про дамасскую сталь.
Юсуф словно ждал этого вопроса. Он с благоговейным поклоном расстегнул широкий парчовый кушак и извлек из ножен, обтянутых кожей, клинок.
Металл не блеснул серебром, но заструился темным матовым узором. По полотну клинка как будто пробежала речная рябь.
— Держи, почтенный Добрыня. Сам суди, — посол с поклоном подал саблю рукоятью вперед.
Воевода с недоверием принял оружие. Привыкший к тяжелым, прямым мечам, он ожидал увесистой тяжести, но клинок лег в ладонь легко, словно продолжение руки. Добрыня взмахнул саблей — воздух сухо свистнул.
Юсуф неторопливо вынул из рукава невесомый шелковый платок, подбросил его в воздух над головой воеводы и шепнул:
— Не руби. Просто подставь лезвие.
Шелк плавно опустился на сталь — и без единого звука распался на две половинки, осыпавшись на дубовый пол. Бояре у стен ахнули.
Владимир подошел к Дрбрыне, провел пальцем вдоль темного узора, зачарованно цокнул языком.
— Добрая сталь. Лютая. С такой и на Царьград можно выйти...
– А что насчет идолов наших? Перуна, Велеса? Народ привык. Если вдруг всех разом сбросить в реку — бунт будет, кровь прольётся.
Юсуф только развёл руками.
— Не торопись, о великий каган. Мечети можно ставить рядом с капищами. Пусть народ сначала привыкнет к призыву на молитву, к чистоте, к милостыне. А идолы пусть стоят, пока сами не обветшают. Главное - то, что в сердце. И ещё: халиф не потребует от тебя царевну в жёны и не будет слать епископов проверять, с какой стороны ты крестишься. Ты сам — эмир русов. Сам судишь, сам казнишь, сам милуешь..
Князь уже готов был ударить по рукам, но тут из дальнего угла гридницы раздался скрипучий голос старого боярина Ярополка.
- Гладко стелешь, басурман, — прошамкал старик, вставая и опираясь на палицу. — И бараны у тебя жирные, и мед хмельной пить дозволено, и баб четыре штуки, и железо само режет. А чего ж ты молчишь про самое главное? Про то что хер обрезать придётся?
В гриднице повисла гробовая тишина. Стало слышно, как за окном лениво плещется днепровская волна.
Медовая улыбка на устах Юсуфа на мгновение дрогнула. Однако посол халифа был опытным дипломатом, и нашелся быстро.
— О досточтимый старец! Зачем же так грубо? Это не урон, это — хитан! Священная печать чистоты, знак союза с Небом! Малое действо, великое благо. Никакой скверны, никакая хворь в походах не прилипнет, первое дело для здоровья мужского! Чистота перед Всевышним, да и жёнам услада…
– Стой, краснобай, — перебил его Добрыня глухим, потяжелевшим голосом, сверля Юсуфа тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей. – Ты расскажи, как это... Вот сидит перед тобой княжья дружина. Мужи по сорок-пятьдесят лет. В боях посечённые, шрамами покрытые. И что же... перед походом, мы всем войском сядем в круг, снимем портки, и твой лекарь станет… своим ножичком нам хуи кромсать?!
Юсуф вытер рукавом испарину со лба, чувствуя, как накаляется атмосфера в гриднице.
– Ничего страшного, почтенный воевода... Острый нож, умелая рука, розовое масло, припарки из шафрана… Три дня покоя на шелковых перинах — и ты снова в седле, обновлённый духом и телом.
– Три дня?! - подал голос сотник Храбр от порога. – У меня сотня отроков в седле без продыху живут! Спешился по нужде — и обратно на седло мокрым рубцом?! Ты в своем ли уме, басурман?
— Зачем же крайности? – вскинул унизанные перстнями руки посол. – Улемы из Багдада учат: для новообращённых северных народов… ввиду суровости климата и воинского долга… возможно послабление! Взрослым ратникам можно сделать лишь малое кропление! Намек! Символ веры! Чисто условный надрез во имя чистоты намерений!
– Намек, - хрипло рассмеялся Ярополк. –Закон либо один для всех, посол, либо грош ему цена. Ежели князь пойдёт под нож, а дружина нет, то какой он им вождь? А ежели князь попытается дружину заставить, так мы к вечеру нового князя посадим, у которого всё на месте.
В гриднице одобрительно загудели.
Князь перевёл взгляд на Юсуфа. Тот стоял ни жив ни мёртв, уже прикидывая, выпустят ли его из терема в целости и сохранности.
— Вот что я тебе скажу, посол, — произнёс Владимир. — Речи твои сладки, яко лакомства восточные. И сталь у вас добрая, и порох тот из труб метать — дело заманчивое. И про курдюк ты складно баял — слюна течёт. Но.. не бывать сему.
— Отчего же, о великий каган? — дрогнувшим голосом спросил Юсуф.
– Оттого, что веселие на Руси есть пити, гуляли и с целым хером в штанах ходити. Ступай с миром к своему халифу, да саблю свою забери — негоже нам подарок брать, коли сговора нет...
