На английском книга была выпущена в 2006-м, когда Роману Полански было 73 года. Вторую мировую он встретил в Кракове шестилетним мальчиком. Публикуем фрагмент про жизнь в краковском гетто — аресты, спасение, людей и нелюдей. Кровоточащие источники для «Пианиста» и «Бала вампиров» — и вероятное биографическое пересечение со «Списком Шиндлера».
Пианист (2002) The Pianist | Режиссер Роман Полански
Облавы и арест матери
Мы жили в новой квартире, назначенной нам. Прошел слух, что опять случатся «дела», как называли облавы. Уже не помню, как я вышел,— то ли отец вывел меня с помощью разрешения, то ли что. Я знаю, что родителям с большим трудом удавалось выводить меня из гетто каждый раз, как возникала необходимость, и отправлять к Вилькам, хотя сам я вообще-то мог выходить когда захочется.
Только я никогда им об этом не рассказывал, потому что это было в первый период, когда мы еще жили на улице Ренкавка. Я тайно выбирался и шел в магазинчик неподалеку купить марок на те гроши, которые у меня водились. Как-то раз я пошел туда еще с одним мальчишкой, и продавщица без всякой злости спросила: «Ребята, а вы из гетто?» Но нас это так напугало, что мы прекратили вылазки.
Мой вид вполне был сносен за пределами гетто: со светлыми волосами я и впрямь походил на мальчугана из польской деревни. Из-за слухов про облавы мне пришлось на день или два отправиться к Вилькам. Я заночевал у них, и отец назавтра пришел за мной, чтобы отвести обратно в квартиру. Мы шли пешком, и на мосту Подгуже, который был совсем рядом с гетто, на самой середине, отец остановился. Он сказал, что маму забрали, и разрыдался. А я не плакал. И ему сказал перестать, потому что нас тогда заметят. Он постарался успокоиться, и мы вернулись. Бабушку забрали тоже. Как я потом узнал, она покончила с собой. У нее был яд — она сказала, что никогда не дастся в руки немцам. И родителей маленького Стефана забрали тоже.
Сестру они не забрали. За ней приходили, но ее не было дома; где она пряталась — не помню. Мне передали, что мать сказала: «Возьмите меня...» Мы все еще оставались в той же квартире, в которой тогда жили, но уже в другой ее части — они опять все ужали. Отец уходил на работу на рассвете. Я оставался в комнате вместе со стариком, который тоже работал по утрам. Он заваривал чай, а я лежал в постели. Он пил чай и хлюпал сквозь вставные зубы, это было ужасно. Оставалось много вещей, принадлежавших депортированным. Они все были свалены в ванной. Целая гора вещей. Я нашел самокат. Я взял его и стал играть с ним на улице. Однажды какая-то женщина окликнула меня: «Но это же самокат такого-то...» — не помню имя. А я сказал: «Нет, теперь он мой». Уже не помню, чем все закончилось, вроде бы она забрала у меня самокат.
Теперь в квартире оставались Стефан, мой отец, старик и еще много людей, которых я не знал. Скоро случилась еще облава, одна из последних. Потом я ушел. Я умолял отца позаботиться о маленьком Стефане. Немцы ликвидировали эту часть гетто, и мы отправились прятаться в комнатушке, где раньше жила бабушка. Отныне мы жили там — отец, маленький Стефан и я.
Моей сестры Аннетт с нами уже не было (Аннетт Кац-Предборска, сестра Романа Полански, дочь его матери Булы Кац от первого брака.— Прим. пер.). Не помню, когда арестовали Аннетт, но ее точно забрали. У нее был парень, когда мы жили все вместе в большой квартире, там еще была та собака, Фифка. Аннетт очень любила этого парня. Как-то раз они вместе работали в саду и поцеловались. Какой-то немец увидел их издали и выстрелил в них. Парень получил две пули в живот, но выжил. Умер он позже. С тех пор Аннетт стала совершенно другим человеком. Думаю, этот парень остался у нее в памяти на всю жизнь. Я его тоже помню.
Последнее возвращение в гетто
После очередной облавы я вернулся к гетто. Издалека я увидел, что оно окружено немцами. Я смотрел издали через колючую проволоку туда, где жил с отцом и маленьким Стефаном. Там дежурил немец. Я проскользнул под проволокой — он меня не заметил — и вошел в гетто.
Там, рядом с нашим домом, было хоть шаром покати, но все же стоял магазинчик — маленькая писчебумажная лавочка. Мы знали ее хозяев, они жили в том же доме. Недавно я попытался ее найти, но не смог, там многое изменилось.
В тот день была отличная погода, стояла жара. Я подошел к дому, где мы жили. Никого. И во дворе никого. Зато повсюду валялись разбросанные вещи. Писчебумажный магазин был открыт, но хозяев не было. Я вошел внутрь. Там все было разложено по порядку: карандаши, цветная бумага, все детские сокровища. Магазинчик был совсем крошечным, но в нем было то, что я хотел бы иметь. Я подумал: «А зачем мне теперь это все?» Я посмотрел, нет ли денег в кассе. Их там не было. Я вышел на улицу. Конечно, я хотел найти отца. Поодаль я увидел группу людей, их вел немец, и я пошел к ним. Между нами было метров двести. Я пошел к ним, чтобы быть хоть с кем-то, потому что все дома были пусты. Я подошел к ним и спросил у одного мужчины: «Куда вы идете?» Он спросил: «Откуда ты?» Я сказал: «Я хочу пойти вместе с вами...» Он обозвал меня идиотом. Сейчас я понимаю, что это, наверное, были те, кто еще оставался в доме и пытался спрятаться, но немцы выгнали их из этой части гетто. На меня немец даже не обратил внимания. В руке он держал бумаги и походил на школьного учителя в очках, он был невысокого роста, полноватый. Еще там был Ordnungsdienst, еврейский полицейский, член службы порядка. Обычно именно они решали вопросы внутри гетто. Немцы хотели придать всему происходящему видимость нормальности.
Ликвидация гетто и побег
Нас отвели на центральную площадь, где еще осталась польская аптека. Площадь называлась Плац Згоды, что означает «площадь Согласия»,— теперь это площадь Героев гетто, Богатерув Гетта. Мощеная рыночная площадь. В то время она располагалась на входе в гетто, где находились главные ворота и здание охраны.
На Плаце Згоды теснились сотни или даже тысячи людей. Немцы организовали то, что они называли Umschlagplatz. Последний отбор. Кто-то из задержанных стоял здесь точно сутки или больше. Кажется, как раз тогда я вернулся в гетто, потому что думал, что все закончилось, что-то в этом роде. Но на площади стояла толпа, и я стал пробираться между людьми, чтобы найти отца. Кто-то плакал, кто-то потерял сознание от обезвоживания. Я попытался частично воссоздать эту сцену в моем фильме «Пианист».
Площадь оканчивалась улицей, которую охраняли члены Baudienst, и двумя зданиями — с одной стороны аптека, с другой вход в гетто и колючая проволока. Там стояли поляки в серой форме... Думаю, что это были Baudienst — во всяком случае, мы о них думали именно так. Пока я искал отца, которого так и не нашел, я вдруг наткнулся на маленького Стефана — одного. Я схватил его за руку и сказал: «Надо выбираться отсюда». На площади были немцы, они размахивали бумагами и что-то кричали. Вдруг приехал офицер, он сидел в коляске мотоцикла. Все отдавали ему честь — видимо, это был старший по званию. Интересно, не был ли это Амон Гёт (гауптштурмфюрер СС, комендант концентрационного лагеря в Плашове, сыгран Рейфом Файнсом в «Списке Шиндлера».— Weekend)? Со вчерашнего дня мы ничего не ели. Стефан говорил по-немецки. Я сказал ему попросить у кого-нибудь из офицеров разрешения сходить домой за хлебом, и мы сразу же вернемся. Полное ребячество. Стефан отказался наотрез. И вдруг мне пришла мысль спросить того польского Baudienst, который патрулировал середину улицы. Он остановился. И я спросил, можно ли нам пойти взять немного хлеба. Он посмотрел на нас и сказал: «Идите». Я схватил Стефана и потянул за собой. «Не бегите! Идите шагом!» Мы пошли шагом. Перешли улицу. Пролезли под воротами. Я знал каждый двор, стены, все дыры и проходы — мы добежали до колючей проволоки. Пролезли под ней и выбрались из гетто. Хотелось бы мне знать, что дальше было с этим поляком. Как сложилась его жизнь? Возможно, он жив до сих пор. Если есть на свете человек, который совершенно точно спас мне жизнь, то это тот парень. Он был совсем молодым — наверное, лет восемнадцать или чуть больше. Но он прекрасно знал, что нас ждет, и отпустил нас. Тогда я пошел к Вилькам, они оказались не в восторге от того, что теперь им нужно заботиться не об одном, а о двух маленьких евреях. Мы подождали еще какое-то время — и потом остались у них ночевать.
Мы вернулись в гетто искать отца и с ним оставались до окончательной ликвидации, которая произошла через несколько недель. Потом я опять отправился к Вилькам, но там никого не было. Отличный предлог, чтобы пойти обратно. Но по пути назад я встретил колонну евреев — они шли под охраной немецких солдат, вроде бы по четверо в ряд или по шестеро. Кажется, по четверо. Я увидел там отца. Я пошел рядом с ними. Наконец он тоже меня увидел. Он шел рядом с одним из конвоиров. И не знаю, как ему это удалось, но это было впечатляюще — он поменялся местами с парнем, который шел сзади. Потом еще раз. Не знаю, как они общались. Я с тротуара жестами изобразил, как будто закрываю дверь на ключ. Он сказал: «Смывайся!» Я остановился, и они ушли. Я тоже ушел — в другую сторону. Это был последний раз, когда я видел отца поблизости от гетто. С этого момента началась новая глава... Впоследствии я узнал, что маленького Стефана расстреляли вместе с другими детьми на школьном дворе.
И вот, разлученный с отцом, я остался один на улицах Кракова.
Череда убежищ
Отец договорился с Вильками, что меня поместят в приемную семью. Он оставил им денег и драгоценности — короче, все, что у него было. Из этого они должны были заплатить приемной семье. Их фамилия была Путек. Они работали консьержами в доме, где жили только немецкие офицеры. Непыльная работа, как раз рядом с немецкими казармами. Здесь (улица Кремеровска Бочна, дом 3) я и провел это время. У них была небольшая швейцарская, там мы жили вместе с их сыном по имени Метек.
Я видел его недавно. О том времени мы не говорили — об этом не говорят. Вспоминали разных людей. У него была тетка, она иногда приходила. Молодая. Ее звали Янка, она была сестрой его матери.
«Бал вампиров», режиссер Роман Полански
И вот я оказался в типичной польской рабочей семье из Кракова. Метек учил меня всяким штукам, например цепляться к трамваю. Мы начали продавать газеты — так у нас появилось немного денег на кино, которое стало моей страстью.
Помню, как он впервые повел меня на мессу. Я знал молитвы, хотя никогда раньше не был в церкви. Нужно было соблюдать ритуал, креститься вместе с остальными. Меня это тревожило. Я вспомнил об этом, когда снимал «Бал вампиров», в той сцене, где профессор и Альфред пытаются подражать другим, танцуя менуэт. Я быстро запомнил церемонию мессы. Никто не должен был догадаться, что я еврей, а избежать западни было сложно...
