Возвращайся скорее⁠⁠

— Еще одна фаланга отвалилась, — говорит Сережа, и я бегу на кухню.

— Так мало осталось.

У меня в горле как будто застревает что-то. Это странно, потому что я весь день ничего не ел. Только манку с утра слопал, не жуя. Манка была невкусная и с комочками. Мне не нравятся комки в каше, но больше ничего не было. Может быть, это он застрял? Тот комок?

— Вот мама вернется, — говорю я, — и обязательно что-нибудь принесет.

— Больно, — плачет Андрюша.

Я соскребаю со стенок сахарницы прилипший сахар, и подаю Андрюше полную ложку. Братик с удовольствием съедает сладость, и черная рана на кончике пальца тут же покрывается новой кожей. Она розовая, как свежие персики.

— Помнишь, как говорил нам папа? — спрашивает Сережа.

— До свадьбы заживет, — и я треплю Андрюшку по голове.

Он улыбается ярко-ярко! Как солнце за окном, как весна! Мне сегодня трудно улыбаться, но я стараюсь, чтобы не расстраивать братика еще сильнее.

Сережа встает с пола и отходит к окну. Он очень серьезный. Он прижимается лицом к стеклу, и я уверен, что с той стороны его нос сейчас расплющило кляксой!

— Сереж! — кричу я радостно. — Вот здорово будет, если мама увидит твой расплющенный нос и посмеется!

— Точно, — говорит он тихо. — Мама давно не смеялась.

Как и Сережа.

— А почему? — спрашивает Андрюша.

— Может быть, она грустит, потому что сахар закончился?

Я заглядываю в пустую сахарницу. Будь у меня голова поменьше, я залез бы туда полностью, но Андрюше и так смешно. Я долго вглядываюсь внутрь, а потом… Смотрю на братика!

— Бу!

Андрюша улыбается.

Теперь у него чернеет ухо. Хоть бы мама поскорее вернулась. Я боюсь, что братик может потерять еще больше своих кусочков. Вчера Сережа сказал мне по секрету, что братик раз-ва-ли-ва-ет-ся из-за голода.

Конечно, мама грустит не из-за сахара, уж я-то знаю! Я ведь давно не маленький. Просто мы решили пока не рассказывать Андрюшке, чтобы он не боялся. На самом деле, мама грустит, потому что нам нечего есть.

— А папа вернется? — спрашивает братик.

— Нет, Андрюш, — напоминаю с грустью. — Все папы исчезли, остались только мамы.

— И мы.

— Да, Андрюш, и мы. Правда, Сереж?!

Сережа отлипает от окна. Его левую щеку покрывает толстая сухая кора. Такая же кора у деревьев, а еще на правой щеке Сережи и подбородке. Он стал покрываться этой корой, когда у Андрюши отвалилась первая фаланга.

— Сереж, еще осталось немножко сахара. Может, тебе тоже поесть?

— Нет, оставь Андрею.

Он подходит ближе, садится на диван и смотрит на нас за-го-вор-щи-чес-ки.

— А вы знаете, что однажды мы сами станет отцами? — говорит он с улыбкой, и немного коры на левой щеке осыпается на пол. Она всегда осыпается, когда Сережу что-нибудь радует.

— Как это? — удивляется Андрюша.

— Мы тоже станет взрослыми, — киваю я. — Мне Пашка на площадке говорил.

— У нас родятся наши собственные дети, — подмигивает Сережа. — Сыновья или дочери.

— Чур я первый! — кричу я. — Поскорее стану папой и смогу работать! И с первой зарплаты принесу нам огро-омный мешок сахара!

Я развожу руками широко-широко, и Андрюша хохочет!

— И макарон с сыром! И хлеба с маслом! И жи-ирную такую куриную ногу, сразу жареную и холодную.

— А почему холодную?

— Потому что холодная вкуснее. И есть надо обязательно руками.

— А мама не наругает?

— Не-е! Я же сам уже буду взрослым, взрослых никто не ругает.

— А знаешь ли ты, что чтобы стать папой, надо сначала завести детей? — спрашивает Сережа, и взгляд у него хитрый-хитрый.

— Это девчонок целовать что ли? Фу-у!

— А мне нравятся девочки, — пожимает плечами Андрюша.

— Это потому что ты еще слишком мал, — говорю я. — С ними нельзя целоваться, у них во рту микробы. И вообще они с другой планеты.

— Это тебе тоже Пашка сказал? — спрашивает Сережа.

— Ну да.

— Дурак твой Пашка, — говорит он строго. — Наша мама раньше тоже была девочкой. И что же она, похожа на пришельца?

— Ну, может, они, взрослея, становятся людьми?

— А микробы? — спрашивает Андрюша.

— А микробы умирают, потому что взрослые моют рот с мылом, — говорю я уверенно. — Как тогда, помнишь, когда ты повторил за мной плохое слово? Мама не просто так заставила нас рот мыть. Ей просто не хочется делать это в одиночку. Ей даже в мытье рта нужна наша помощь, понял? Потому что мы семья и все должны делать вместе!

От моих слов Сережа смеется, и с его лица осыпается сразу несколько кусочков коры. Андрюша подбирает один и долго вертит его в руках.

— Как же хочется есть, — говорю я.

— Потерпи, — отвечает Сережа, и кора на его щеке тут же наползает обратно на здоровую кожу.

— Больно, — скулит Андрюша.

— Сейчас, — я наскребаю последнюю ложку сахара.

Пол усыпан кусочками его тела. Тут и там почерневшие фаланги. Кое-где, редко-редко, встречаются кусочки Сережиной коры. В этот раз на пол падает ухо.

Андрюша съедает сахар, и черную рану на голове затягивает молодая розовая кожа. Я тянусь к Андрюше рукой и аккуратно прикрываю это место его нестриженными волосами.

Сережа выходит из комнаты, и я слышу, как из гостиной играет знакомая песня.

— Чип-чип-чип и Дэйл к нам спешат!..

— Мультики! — вскакивает Андрюша.

Я бегу следом.

Пока мы смотрим мультики, нет ни манного комка в горле, ни чернеющих ран на теле Андрюши, ни жесткой коры на лице Сережи. Я обо всем забываю. Вот бы Чип и Дэйл пришли к нам на помощь тоже. Я бы даже, наверное, поцеловал Гайку.

Фиг с ними, с микробами! И фиг с ним, со словом фиг! За него не накажут. Зато я сразу принесу нам покушать. У Андрюши вырастут новые пальцы, а Сережа сможет ходить на свидания и целовать девчонок вместо того, чтобы нянчиться с младшими братьями, обрастая корой.

— Ну во-от, — я вздыхаю.

Мультик закончился, а Гайка так и не прилетела превратить меня в папу.

— Сереж, — зову я, — Андрюша уснул, но у него щека чернеет.

Вчера так не было. Игры, мультики и крепкий сон прогоняли голод. Да и манка еще оставалась. Значит, сегодня голод подобрался к нему даже во сне.

Сережа не отвечает. Он сидит в кресле, и с дивана не видно его лица.

— Сереж?

Я встаю с дивана и выключаю телевизор, где осталась одна реклама. Рекламу я не люблю. Особенно ту, где мужчина ходит по квартирам со стиральным порошком и спрашивает: "Вы кипятите?". Зачем показывать неправду? Все ведь знают, что мужчины исчезли, и мамы теперь сами ищут порошок на полках
магазинов. Я помню, как это случилось.

Сначала исчез папа. Он так и не успел принести домой зарплату, и мама долго не могла найти работу, чтобы купить продукты. Сегодня, кстати, ей дадут первую зарплату! Она обещала вернуться и устроить настоящий пир!
После папы исчезли дедушка и дядя Сережа. Они часто приходили к нам в гости и приносили угощения. А потом я узнал, что у Пашки тоже нет папы. То есть он был и вдруг пропал, как и наш. И еще мне Пашка рассказал по секрету, что он видел в новостях, что вообще все-все мужчины исчезли и всем теперь заправляют женщины.

Мама не разрешает нам смотреть новости. Она говорит: "Это для взрослых".

Я подхожу к Сереже. Его глаза неподвижно смотрят на меня сквозь щели в толстой коричневой коре. Она покрывает все его лицо, шею. Я не вижу, что у него под рубашкой, но руки тоже покрыты корой.

— Сереж? Ты меня слышишь?

Сережа молчит. Я хочу оторвать кору от его лица, но она твердая, как камень. Тогда я бегу в кладовку и достаю с полки молоток. Папа учил меня забивать гвозди, нужно ударять резко! Так же резко, как кусает змея.

Я бью Сережу по лицу. Бью молотком туда, где должен быть рот. Бью изо всех сил, как учил меня папа! Я должен расколоть кору, чтобы он мог поесть, когда мама вернется!

Молоток падает на пол. Я опускаюсь рядом и дышу тяжело, катая в горле все тот же комок. Нет, там не может быть манки, это смешно и глупо. Так же глупо, как мысль, что все девочки — инопланетянки. Как идея, что мышь из мультика может сделать меня отцом.

Теперь я знаю, что это за комок. Знаю, потому что он прорастает наружу. Рука устала и дрожит, но я могу потрогать его фалангами пальцев. Мои фаланги пока еще целы, они почему-то только у Андрюши отваливаются. Может быть, потому что он самый младший? Я могу нащупать свой комок. Он холодный, у него шершавые края, а еще он твердый, как камень.

Комок расползается, превращаясь в кору.

Я надеюсь, что он отвалится, когда мама вернется. Потому что мама приносит радость, а радость убивает кору. Я знаю это, потому что у Сережи всегда осыпается кора, когда его что-нибудь радует. Жалко, что он так вырос, и мультики больше не веселят Сережу.

За окном темнеет. Без рекламы в квартире ужасно тихо. Только едва слышно поскуливает во сне младший брат.

— Мама, — зову я, чувствуя, как кора давит на горло, — приходи поскорее.

Я ложусь рядом с упавшим молотком и засыпаю.

Мне снится, что папы вернулись. И папа Паши со двора, и наш папа, и все папы всех детей на Земле.

Мы садимся в машину, потому что папа наконец-то купил себе "Ладу". Я впереди, а Сережа с Андрюшей сзади. Папа рулит уверенно. Вдруг он сажает меня на колени, и я сам хватаюсь за руль! Я круто сворачиваю вправо, и мы приезжаем в парк аттракционов.

А в парке повсюду мужчины. Мужчина продает нам билеты. Мужчина помогает мне пристегнуться на автодроме. И мы катаемся по площадке под жужжание электричества, ударяясь мягким бампером о другие машины. А в них смеются другие дети, сидя каждый рядом со своим отцом.

А потом время катаний подходит к концу и мы бежим в кафе! Там нас тоже встречает чей-то папа, и я заказываю три шарика малинового, клубничного и шоколадного мороженого. А когда опускаю ложку, то вместо шариков вижу жесткую коричневую кору, почерневшие уши и жирную-жирную куриную ногу.

Я впиваюсь в курицу зубами, и сок течет у меня по подбородку. Я глотаю большой кусок, не жуя, и он проталкивает вниз застрявший в горле комок. Комок падает и больно врезается в желудок острыми краями.

А папа довольный, радостный, не видя, насколько мне больно, не зная, что комок вот-вот разрежет меня изнутри, уплетает свое мороженое. Потом он встает из-за стола и говорит мне голосом мамы:

— Я дома!