Воспоминания в моей голове. Часть 27⁠⁠

Штаб

У каждого мальчишки должен быть штаб. Домик на дереве, шалаш в кустах, хоть какая-нибудь норка, куда взрослые не заглянут. Но в нашем саду подходящих деревьев для домика не было, укромных уголков тоже.  Зато была старая теплица.  Новая стояла на солнце, полная рассады, а эта — забытая, брошенная. Каркас почернел, стекла мутные, и внутри, на давно непаханой земле, бушевала крапива. Густая, злая, с толстыми стеблями и листьями в ладонь величиной.  Я натянул варежки, взял газету — чтоб не так жгло — и полез в дебри. Крапива хрустела, ломалась, цеплялась колючками за рукава. Я выдирал её клочьями, но она будто злилась в ответ: чем больше я рвал, тем сильнее чесались руки и шея, даже через одежду крапива могла проколоть.  Через час теплица была полурасчищена, но штаб так и не получился. Я сидел на корточках, красный, в пятнах от ожогов, и думал: как же бабушка берёт эту дьявольскую траву и суёт её в банный веник, когда болит спина?  А старая теплица так и осталась ничьей. Ни штабом, ни огородом. Просто островком дикого, жгучего беспорядка посреди ухоженного участка.

Конец эпохи 

Прошло уже четверть века с той новогодней передачи власти. Время тогда выбрали идеальное — кто выйдет протестовать на улицу в ночь под бой курантов? Все за столом, все с родными, все в шампанском и мандаринах… Хороший ход. Потом были еще потрясения — и в стране, и в мире. Но с тех пор жизнь начала меняться стремительно. Сперва — информатизация: компьютеры, мобильники, интернет, который из диковинки превратился в воздух, без которого уже и не вздохнуть. А потом и первые проблески стабильности. Зарплаты перестали задерживать годами, на улицах появилось больше машин, и даже если это были подержанные иномарки, всё равно казалось: жить становится легче. Многие сейчас вспоминают девяностые с ностальгией — мол, свобода была, лихие, но святые годы. Для нас, переживших их, всё сложнее. Да, в памяти всплывают хорошие моменты — детские, светлые. Так устроена человеческая память: она бережно хранит смешное и тёплое, а страх и неуверенность задвигает куда подальше. Но если снять розовые очки… Нет, не хотелось бы, чтобы это повторилось.

Велик и радио 

Лето раскаляло землю до трещин, а я носился между участками на своём велосипеде — верном железном коне. Бывало, подводил он меня: то цепь слетит, то шина спустит. Но мы с дедом тут же чинили его у сарая, затягивали гайки потрёпанными гаечными ключами, и снова — вперёд, под свист ветра в ушах.  А потом у нас появилось радио. Маленькое, чёрное, — «радиульчик», как мы его называли. Где-то его раздобыли не помню — то ли мама принесла с работы, то ли... Зимой оно стояло на телевизоре у нас дома, но там мы его почти не включали. А тогда летом я привязал его верёвкой к багажнику, и теперь, когда мчался с горы, музыка летела вместе со мной.  Особенно часто ловилась Joan Osborne с той самой песней — «One of Us». Голос её лился сквозь помехи, будто из другого мира, а я в это время давил на педали, и пыльная дорога убегала из-под колёс. Ветер хлестал по лицу, а за спиной громыхала дедова телега — он шёл обычно не спеша.  Теперь, стоит этой песне зазвучать где-нибудь в кафе или в машине, я снова там: август, жара, колеса шуршат по пыльной дороге, и, кажется, ещё чуть-чуть — и я услышу бряканье той телеги, увижу деда, машущего мне вслед… Но играет радио, и время не вернуть.