Тихая заводь - 3⁠⁠

Ты выбираешь Б: съесть только похлёбку, настойку не пить. Сказать потом, что ты не пьёшь алкоголь — даже слабый. Это правда: ты отказался от спиртного после микроинсульта. Отказ от настойки будет выглядеть логичным, а не подозрительным.

Логично. Тактично. Безопасно.

Ты садишься за стол. Похлёбка парит, в ней плавают крупные куски белых грибов, картошка почти прозрачная, лавровый лист отдаёт уютной горечью. Ты пробуешь. Вкусно. Солоновато, по-домашнему, без той приторной «натуральности», которую добавляют в эко-кафе за тысячу рублей.

Настойка стоит в стопке. Янтарная, с тёмной рябиной на дне, пахнет спиртом и лесной сладостью. Ты подвигаешь её к краю стола. Потом — немного в сторону. Потом — ставишь обратно в центр.

Ты идёшь к тёте Лиде. Она возится в своём доме — пахнет сушеными травами, старым деревом и ещё чем-то кислым, возможно, квашеной капустой. Она оборачивается, когда ты входишь со словами «Спасибо, очень вкусно».

Взгляд падает на пустую тарелку, потом на твои руки.

— А стопку где оставил? — спрашивает она спокойно.

— Не пил, тёть Лид. Простите, — ты пожимаешь плечами, играешь лёгкую неловкость. — У меня инсульт был. Врач сказал: вообще никакого алкоголя.

Тётя Лида смотрит на тебя три секунды. Шесть. Девять.

Потом кивает. Один раз. Медленно.

— Жалко, — говорит она. Не «жаль», а именно «жалко», как если бы речь шла о потерянном времени года. — Настойка… целебная. Для приезжих делаю. Особый рецепт.

— Я верю. Но врач — человек науки, я обещал.

— Слово есть слово, — тётя Лида забирает тарелку, ставит в мойку. А потом, не поворачиваясь, добавляет: — Ты сегодня к озеру не ходи. И после заката из дома не выходи. У нас тут собаки бродят, бешеные. Неделю назад овчарку пристрелили.

«Собаки». Ты понимаешь, что это неправда. Ты не слышал ни одного лая с момента приезда. Но киваешь.

— Хорошо. А завтра можно?

— Завтра — посмотрим, — отвечает тётя Лида и закрывает дверь перед твоим носом. Просто закрывает, мягко, но окончательно.

Послеобеденное время. Тишина и наблюдения.

Ты возвращаешься в дом. Берёшь фотоаппарат. Тётя Лида не запрещала снимать днём — только «лес не снимай после обеда». А ты и не собираешься. Ты обходишь деревню во второй раз, но теперь — медленнее, впитывая.

За домом Петровых ты замечаешь колодец. Не тот, из которого все берут воду (общий колодец в центре деревни с журавлём), а маленький, заваленный горбылями. Полуразрушенный. Ты заглядываешь в щель между досками — внутри темно, но в глубине что-то блестит. Вода? Нет. Металл. Или стекло. Или глаза.

Ты не делаешь снимок. Что-то останавливает. Просто стоишь, смотришь, запоминаешь.

У дома №4. Баба Нюра.

Старуха, которая вчера сказала «А мы и не знали, что ты такой молодой», сидит на том же месте. Горох уже не лущит — просто смотрит на дорогу. Рядом с ней на лавке лежит старая фотография, чёрно-белая.

— Подойди, — говорит баба Нюра, не поворачивая головы.

Ты подходишь. Берёшь фотографию.

На ней — четыре человека у того самого озера. Две женщины, один мужчина и мальчик лет двенадцати. Женщины в длинных платьях, мужчина в кепке-восьмиклинке, мальчик босиком. Фото 1970-х — видно по качеству, по одежде.

Лицо мальчика смазано. Будто он повернул голову в момент съёмки. Но нет — смазано ровно по центру лица, аккуратно, как будто кто-то специально затёр черты на фото.

— Узнаёшь кого? — спрашивает баба Нюра.

— Никого, — честно отвечаешь ты.

— А ты приглядись, — она протягивает сухой, коричневый палец и тычет в мужчину в кепке. — Это отец твой. Молодой ещё. Он приезжал сюда в командировку. В вашем… министерстве работал. Когда тебя не было на свете.

У тебя перехватывает дыхание.

Отец умер, когда тебе было пять лет. Он работал инженером на обычном заводе.

— Вы ошибаетесь, — говоришь ты, отдавая фото. — Моего отца звали Виктор. У него были чёрные волосы. А здесь — русый. И тут он никогда не был.

Баба Нюра убирает фото за пазуху и улыбается беззубым ртом.

— Виктор, говоришь. А звали его, может, и Виктор. Только волосы у всех здесь за неделю цвет меняют. Не веришь — поживи подольше.

Она замолкает.

Ты уходишь, ощущая холодное пятно между лопатками.

Вечер. Перед закатом.

Ты возвращаешься. До заката около часа. На столе — записка от тёти Лиды.

«Соседка сказала, ты расстроен. Не верь старухам. Каждая своё помнит. Лучше сходи к озеру прямо сейчас — до заката есть время. Там сегодня вода чистая, тихая. Посмотришь — и спать пойдёшь спокойно. А завтра отведу тебя в лес по ягоды, если хочешь. Л.»

Два совета за день. Первое — «не ходи к озеру». Второе — «сходи к озеру сейчас, до заката».

Окно смотрит на запад. Солнце уже коснулось верхушек дальних сосен.

Твой выбор на исходе первого дня:

А. Игнорировать записку. Остаться дома, запереть дверь, не выходить до утра, как и сказала тётя Лида.
Безопасно. Но ты не узнаешь, была ли записка ловушкой или возможностью что-то понять. И утром тебя, возможно, будет ждать тётя Лида с вопросом: «Ну как озеро? Хорошо погулял?»

Б. Пойти к озеру прямо сейчас, до заката. Взять фонарик, фотоаппарат, но ни в коем случае не трогать воду.
Ты проверишь, кто звал. И заодно посмотришь на озеро, пока ещё светло. Главное — не подходить близко. И не смотреть в воду слишком долго. Говорят, там дно кажется ближе, чем на самом деле.

В. Взять записку и пойти с ней к тёте Лиде, спросить прямо: «Это вы написали?»
Рискованно. Если записка не её — она испугается или разозлится. Если её — спросит, почему ты за два часа забыл её слова. Но ты получишь прямой ответ и, возможно, узнаешь о раздвоении внутри деревни.

Г. Не ходить к озеру, но и не сидеть дома. Пойти вместо этого к дому №6 (заколоченный дом у леса). Попробовать заглянуть внутрь через щель.
Самый опасный маршрут. Там никто не живёт, но миска с чёрными ягодами свежая. Кто-то её ставит. Солнце садится. Лес рядом. Тётя Лида говорила не ходить к озеру — она ничего не говорила про этот дом.

Солнце зашло за сосны на три четверти.
У тебя есть около получаса, пока не стемнеет окончательно.

Трёхцветная кошка сидит на твоём подоконнике снаружи и смотрит на тебя.