Тепло родного дома (2)⁠⁠

Борис

День в карауле начался спокойно, если не считать бабки, названивавшей диспетчеру пожарного гарнизона. Бабка требовала, чтоб к ней направили самого ловкого мальчонку, дабы тот снял ее кота с фонарного столба.

- Парни, она меня задолбала, – ныл диспетчер Денис. – Я уже сам готов поехать к ней и снять этого шерстяного паршивца!

Следующий звонок был с окраины, где лепились друг к другу облезлые двухэтажные домики с обнажившейся дранкой. В нужном им подъезде стоял дым столбом, и бабка в теплом плюшевом халате и тапках на босу ногу кричала, высунувшись из-за двери:

- Эта сволочь нас всех спалит! Весь дом спалит!

«Этой сволочью» оказался пожилой мужик со свалявшейся в войлок бородой, уснувший с сигаретой на диване.

- Классика, – хмыкнул Борис, глядя на алкаша, который пучил на них глаза и матерился, выкрикивая бессмысленные угрозы со своего обгоревшего дивана.

Мужику отвесили пару лещей и отправились обратно в гарнизон. На кухне он разогрел в микроволновке пачку чебупелей, налил кофе. И наконец сказал себе, что отца надо определять в интернат, это не жизнь. И там, в Воркуте, он не мог ни на секунду расслабиться и перестать думать о нем. Главное, убедиться, что богадельня не представляет собой страшенную дыру, где стариков кормят жидкими щами без мяса и бьют по лицу тряпкой.

Вечером, когда он вернулся со смены и подошел к входной двери, Борис услышал из недр квартиры лязг и грохот. Выдохнув, он вошел и заглянул из прихожей на кухню – отец выбрасывал из холодильника посуду и продукты. Борис разулся, аккуратно повесил куртку и шапочку на вешалку и медленно прошел на кухню. На полу растекались сопливой массой битые яйца, кастрюля с кашей валялась на боку, сама каша рассыпалась по линолеуму, огурцы и помидоры тонули в вязкой жиже варенья.

- Пап, что ты делаешь?

- Это все не то! – бормотал старик. – Где нормальная еда?

- Она нормальная, папа. Присядь, я все уберу.

Он взял отца за локоть и усадил на стул, старик не сопротивлялся. Он сгорбился, закрыл глаза сухими морщинистыми ладонями и заплакал.

- Боречка, почему ты меня не кормишь?

Борис сжал челюсти и проговорил внутри себя: «Он не виноват, это не он говорит. Это говорит его болезнь». Вслух произнес:

- Сейчас поужинаем. Я котлет купил в кулинарии. Будешь котлеты?

Он отвел отца в комнату, включил передачу о животных с неизменным Николаем Дроздовым, и старик успокоился, по-детски заулыбался, глядя, как пестрая птичка сует червяка в раззявленные рты птенцов.

Борис сварил макароны – отец очень любил их – погрел котлеты в микроволновке. Открыл икру из кабачков и позвал отца к столу. Тот ел неопрятно, жадно, перхал, давился, обжигался, уронил несколько макаронин себе на штаны, испачкал подбородок в котлетном жире и коричневой жиже кабачковой икры. Борис старался не смотреть не него, давил поднимавшуюся тошноту. Он снова напоминал себе: «Это твой отец. Он не виноват в этом». Но самовнушение помогало мало, он не мог больше продолжать врать себе. В этом сумасшедшем старике с голубыми слезящимися глазами и дрожащими руками не осталось ничего от его отца. Он умер там, погребен под руинами его распавшейся на куски личности.

Уложив отца, Борис долго сидел в углу диванчика на кухне, смотрел на тихий темнеющий двор, где вялой трусцой тащился запоздавший бегун. Наконец он взял телефон и набрал Надежду. После коротких скучных приветствий и дежурных вопросов про здоровье произнес:

- Теть Надь… Вы про санаторий говорили… Скиньте мне телефон.

Тетка помолчала и голосом, мгновенно ставшим насморочным и слезливым, сказала:

- Ну и правильно, Боря. Ты не кори, не казни себя. Ты молодой, тебе жить надо. Всем жить надо.

И только положив трубку, он понял что это «всем жить надо» – это она и про себя. Ее тоже мучило раскаяние и осторожное беспокойство из-за того, что она мало принимала участия в жизни больного брата. А так у всех совесть спокойна.

Борис прошел в свою комнату, стараясь ступать осторожно, и застыл на пороге. На письменном столе была разложена всякая дрянь – тетрадный лист с растекшимся сырым яйцом, заветренные куски хлеба с плесенью, обглоданные куриные кости, выглядевшие так, будто их вынули из помойного ведра. Он вздрогнул, когда услышал за спиной голос отца:

- Это я положил, Боречка. Это ей поесть… Ей тоже надо есть.

Борис сжал кулаки, досчитал до десяти и как можно мягче произнес:

- Ты ложись давай, пап. Завтра вставать рано.

Старик покивал и семенящей походкой отправился в свою комнату. Он помнил, что утром люди ходят на работу, и ему, вероятно, тоже нужно. На пороге обернулся:

- Ты только не убирай! Это надо! Ей надо будет поесть!

Когда Борис начал сгребать мусор со стола, отец снова появился в проеме и тонким злым голосом сказал:

- Я же сказал, не убирай! Не убирай!

Борис махнул рукой и оставил всю эту дрянь на краю стола. Черт с ней, если сейчас выкинуть, стрик может устроить скандал, разволнуется, давление поднимется. Уберет утром, когда отец все забудет.

Борис лег, поворочался и начал было проваливаться в сон, когда услышал шуршание со стороны стола. «Мыши, что ли» – подумал он.  Пятый этаж, далековато от мусорок, но все же… Борис приподнял голову и увидел движение – дергалась бумага, тихо перекатывались и шуршали сухие курные косточки. Раздался звук, будто кто-то грыз сухую корку, и Борис вздрогнул. Неужели и правда мышь, а то и крыса? Вдруг что-то метнулось от стола, похожее на большую темную тень. Борис сел в кровати, подтянул к себе одеяло и покрутил головой. Он что-то видел в комнате, хорошо освещенной уличным фонарем, но где-то с краю, на периферии зрения. И сколько он не крутил головой, черная тень дрожала и дергалась то слева, то справа, но он никак не мог посмотреть на нее прямо.

- Вот черт… - пробормотал он.

Не хватало еще сойти с ума, как отец. Может, безумие заразно? Борис больше почувствовал, нежели увидел, как тень метнулась к кровати, и затаил дыхание. В комнате была неподвижная тишина, и громкий стук старинных часов подчеркивал, а не нарушал ее. В углу кровати под одеялом вздулось что-то круглое, похожее на череп, будто кто-то поднял голову над поверхностью воды, и Борис дернулся. Выпуклость заскользила, словно плыла по поверхности кровати, и Борис почувствовал, как что-то коснулось его ноги под одеялом – теплое, мягкое, как ласковые пальцы. Вместе с этим он почувствовал легкий укус в лодыжку, и невидимые пальцы заскользили вверх по голени. Борис хотел вскочить, но сил не было – его словно придавила тяжелая плита. Ноги и руки стали неподъемными, голова тяжелой, шею сковало. Нечто под одеялом продолжало двигаться вверх, и скоро пальцы коснулись его бедра, живота, и вместе с этим Борис ощутил новый укус – на этот раз в грудь. Он был уже не таким легким, и Борис едва не вскрикнул от боли. Существо, передвигаясь под одеялом, куснуло его за руку – так сильно, что у него чуть искры от боли из глаз не посыпались. Кажется, выступила кровь. Существо нежно потрогало его кисть, последовал новый укус – на этот раз зубы сомкнулись на указательном пальце левой руки и сжали его так, что послышался тошнотворный хруст, и Борис сдавленно застонал сквозь стиснутые зубы. Боль была адская, но скованная неведомой силой грудная клетка не давала ему закричать. Тварь поелозила своими тошнотворно-мягкими ручками по груди, почавкала, вдруг одеяло опало, и Бориса отпустило. Он хотело заорать, но тут же почувствовал, что боль прошла, от нее осталось лишь легкое покалывание. Борис выпростал руку и не сдержал громкого матерка – указательный палец отсутствовал напрочь, но никакой раны не было. На ее месте глянцевито поблескивала гладкая кожа.

На следующий день Борис позвонил в часть и, имитируя насморк, сказал, что заболел. Его раздирал ужас – он что, заразился безумием от отца? Невозможно заразиться маразмом. Или возможно? Но пальца-то нет. А может, ему кажется, что нет?

Борис вошел в комнату к отцу и показал ему руку:

- Пап, сколько у меня пальцев?

Отец покачал головой:

- Мало наложили. Не наелась.

Борис почувствовал, как все волоски на теле встали дыбом. К врачу он все-таки сходил – это был давно знакомый прикормленный терапевт, который без вопросов выдал ему больничный на жалобы по поводу насморка и кашля. Борис сначала прятал руку, но потом высунул ладонь из рукава рубашки и заметил, что врач задержался на ней взглядом:

- На работе травму получили?

Борис вышел из поликлиники, купил бутылку пива и отправился в парк. Выпил пиво на лавочке, глядя, как малыши в ярких курточках чертят мелом асфальт в окружении бабушек-наседок. Возле кромки воды кормила уточек молодая пара, кидая им куски булки и беспрерывно целуясь. Борис сразу разозлился: во-первых, уткам хлеб нельзя, а во-вторых, какого черта он тут сидит без пальца, и дома сумасшедший отец, а они лижутся у него на глазах. Господи, да у него секса не было года два, наверное!

- Это какое-то безумие, – тихо пробурчал он под нос.

Борис купил еще пару бутылок пива и отправился домой. Отца он застал копающимся в мусорном ведре.

- Надо еще ей положить… А то кусается, – бормотал он.

- Пап… Кто это – она?

- Голодная. Ты с собой привел. Я ей – уходи, а она – нет, пока не наемся, не уйду.

- И что, она ест мусор?

- Мусор ест, всякую дрянь. Тряпки старые.

- А почему мне палец отъела?

Старик развел руками:

- От голода. Злится, стал быть. И не наедается она тут. Домой хочет.

Они с отцом разложили на столе кучи дряни – замасленные обертки от булочек, картофельные очистки, Борис вынул даже окаменелый кусок фарша, пролежавший в морозилке, наверное, больше года. Включил ночник – может, свет отпугнет ее?

Но не помогло ничего. Тварь пришла и в эту ночь. Шуршала дрянью на столе, чавкала, хрустела замороженным фаршем. Как он не силился, он снова не смог рассмотреть ее – где-то на краю зрения билось и пульсировало что-то серо-черное, на мгновение ему показалось, что он увидел тонкие пальцы и глаз, висевший почему-то где-то неподалеку от этих пальцев. Тварь приползла к Борису, долго елозила под одеялом, будто примеривалась, куда куснуть. Скользила по груди, собирая обильно выступивший пот, тыкалась в подмышку своим мягкими, аморфными конечностями, осторожно шупала, словно хирург больное место. И вдруг сделала стремительный рывок из-под одеяла и укусила его за нижнюю губу. Борис зашипел от пронзительной боли и с отчаянием подумал, что губу она ему оторвала начисто. Когда гадкая тварь исчезла, он вскочил и побежал к зеркалу – кусок плоти был вырван посередине, обнажая два нижних зуба и десну. Крови, как и тогда, не было, края раны мгновенно зажили неровными рваными рубцами.

Борис сел на кровати, ощущая бесконечное отчаяние. Его жизнь, и так не слишком счастливая, начала походить на фильм ужасов. Он покрутил телефон в руке – может, поискать в сети? И по какому запросу? «Меня поедает ночами адская тварь, что делать»? В этом момент раздалась мелодия звонка и высветилось имя «Алена».

- Борька, ты извини, что так поздно… Или наоборот, рано… – без приветствия начала она. – Слушай, с тобой после возвращения из Воркуты ничего странного не происходит? У меня полная жопа.

Аленка

Аленка рылась в рюкзаке и чертыхалась. Рюкзак надо было разобрать еще на той неделе, когда они вернулись из Воркуты. Но ее одолел невероятный упадок сил, и несколько дней она валялась в кровати в обнимку с ноутом и ведерком мороженого. От поездки она, собственно, ничего и не ожидала – глупо было бы после стольких лет. Павел все так же сходил с ума от своей невероятной красавицы жены, и последняя тень надежды растаяла, когда Аленка увидела, с каким отчаянным и растерянным лицом он посматривал на смартфон, ждал от нее сообщения. Даже если она его бросит – а Аленка была уверена, что бросит! – Павел все равно останется по-собачьи влюбленным в нее. Приворожила она его что ли, кукла безмозглая! Хотя, если уж быть до конца честной с собой,  Светлана была далеко не безмозглой, и это мучило Аленку даже больше, чем ее безупречная красота. К красоте привыкаешь, она надоедает и становится незаметной, а вот внутренний огонь, харизма… В Светлане это было с избытком.

- Ну и ладно! – сказала сама себе Аленка и, вышвырнув из рюкзака теплые джинсы, наконец выудила сложенную пополам фотографию со статным военным и карлицей.

Заправила в заранее купленную винтажную фоторамку со сколами и царапинами на благородном темном лаке, прошлепала босыми ногами в фотостудию, которая была оборудована в соседней комнате. Повесила фото на фальшивую кирпичную стену, полюбовалась. Стильно. Она любила старые вещи. Правда никакая любовь к винтажу не загнала бы ее в эту чертову Воркуту, хрена с два она хоть раз еще согласится тащиться в очередной медвежий угол. Она таскалась по всем этим заброшкам только из-за Павла, но теперь все, хватит с нее. Должна же быть хоть капля самоуважения!

Алена разгребла сообщения, которые накопились за время ее отсутствия, договорилась на несколько фотосессий подряд. Грусть грустью, а деньги ей никто в клювивке не принесет. И надо заканчивать с этой безответной любовью, к которой она привыкла, как к дождю осенью и снегу зимой. В конце концов, Павел не единственный привлекательный парень в этом городе. Да и она далеко не уродина. Борька вон говорит, она похожа на Вайнону Райдер. А может, и правда похожа!

На следующий день пришла первая после отпуска семейная пара на фотосессию. Аленка любила такую фактуру: полная крутобедрая женщина с круглым лицом и при этом неожиданно тонкими, иконописными чертами. Мужчина тоже был крупным, быкообразным, с нависшими бровями и обезьяньей челюстью. Он очень трогательно называл жену «Пусечкой», охотно садился во все предложенные фотографом позы и смотрел на свою пусечку влюбленными глазами, отчего Алена пришла в восторг – работать с ними было легко.

Они принесли с собой пиццу и вовремя перерыва предложили и Аленке. Та ела душистую морскую соленую пиццу и думала, что жизнь, в общем-то, налаживается. Она проводила семейную пару, когда за окном начали сгущаться сумерки. Налила себе чая и вдруг ощутила легкую тошноту. «Не стоило эту пиццу пересоленную, наверное, есть», - подумала она.

Ночью Аленка долго не могла уснуть – ее мучила изжога, постоянно хотелось пить, и она уже проклинала обаятельную пару и их чертову пиццу. Поворочавшись, Аленка посчитала овец, вспомнила одну дурацкую медитацию и наконец начала проваливаться в легкий поверхностный сон. Но вдруг кровать качнулась, будто кто-то сел на край, она открыла глаза и увидела, что рядом с ней Павел. Она не видела лица, но ни с чем бы не спутала аромат его туалетной воды – всегда одной и той же! – и его собственный, теплый запах тела. Сердце ее сильно стукнуло о ребра пару раз, но что-то заткнуло удивленный голосок внутри ее головы, и она просто обрадовалась, что вон он тут. С ней. Наедине. Наконец-то!

Павел погладил ее щеку, и она прижала ладонь к его ладони, а он скользнул второй рукой под одеяло. И хотя Аленка понимала, что такого в реальности быть не может, она с удовольствием приняла этот сон. Сон, в котором он стягивал с нее пижамные трусики и майку, срывал с себя нетерпеливо свитер и нырял к ней, и заполнял собой все. «Все так просто, так хорошо», думала Аленка, удивляясь, почему это раньше не приходило ему в голову. Просто прийти к ней, закрыть поцелуем рот, лечь в ее кровать. Так просто и так нужно обоим.

Это был невероятно реалистичный сон, в котором ее голова лежала на его груди, и она чувствовала тепло его кожи под своей ладонью. В окно заглядывала луна, Аленка повернулась и немного приподнялась, чтобы рассмотреть его лицо.

- Ты ушел от нее?

Павел тихо сказал, не поворачиваясь:

- Куда я уйду, с такими-то ногами.

Аленка удивилась, скосила глаза на дальний конец кровати и завизжала: из-под одеяла высовывались самые настоящие копыта, и нога выше хоть и была человеческой, но вся поросла короткой плотной шерстью. Павел наконец-то повернулся к ней, и Аленка отскочила и прижалась к стене, а он все так же тихо произнес, почти не размыкая губ:

- Смотри, береги его.

Она проснулась от своего крика, сжимая в руках свернутое в жгут одеяло. Аленка села в кровати, ощущая омерзительно влажные и теплые простыни, и почувствовала, как снова внутри поднимается тошнота.

Она выпила литр кофе, чтобы унять сосущую внутри муть, но к приезду следующих клиентов все равно была разбитой. Фотографировать пришлось ухоженную красивую женщину чуть за сорок с брюзгливыми зачатками морщин вокруг рта и ее отталкивающего подростка сына. Сын был с неприятной, какой-то женской полнотой, с круглым бабьим лицом и ямками заживших прыщей на щеках. Он раздраженно кривился, когда Алена просила его поменять позу и постоянно огрызался на мать, которая принимала умилительное выражение, глядя на своего отпрыска, как на золотой пятак.

Когда они ушли, Аленка облегченно вздохнула – такие люди вытягивали массу энергии. Она ходила по студии, собирая реквизит, и вдруг почувствовала, как что-то налилось жаркой тяжестью в животе, и ее снова затошнило. Алена подошла к большому трюмо в тяжелой дубовой раме, задрала кофточку. Живот заметно вздулся, стал плотным и напряженным.

- О господи, – выдохнула она.

Аленка схватила телефон и вызвала скорую. Уже через двадцать минут она лежала на своей кровати, а врач в синей униформе щупала ей живот, недоуменно подняв брови.

- Девушка, зачем вы нас вызвали? У вас что, кровотечение, схваткообразные боли?

- В смысле, зачем?! У меня живот раздулся, как бейсбольный мяч! Меня тошнит! Это аппендицит или вообще перитонит!

- У вас обычная нормальная беременность, – распрямившись, сказала врач.

- Какая, нахрен, беременность? У меня секса не было с тех пор, как динозавры вымерли!

Заполнявший документы на планшете фельдшер хмыкнул, скользнув по округлому Аленкиному животу.

- Ладно, собирайтесь, – равнодушно уронила врач. – Пусть вас гинеколог посмотрит.

В приемной Аленка проторчала два часа, посадила телефон, играя в три в ряд, и утонула в ненависти к современной медицине. Когда, наконец, молоденькая врачиха, лучась улыбками на полных щеках с ямочками, загнала ее на кресло, у Аленки кончилось терпение.

- Да не беременна я, господи! Покажите меня гастроэнтерологу или хирургу!

- Обязательно покажем! – проворковала гинеколог и полезла в Аленкину святая святых.

Потом был холодный гель на животе, и ручка аппарата УЗИ заелозила по ее коже.

- Очень хорошо! – уютно сказала врач. – Очень хорошая у нас маточка! Семнадцать недель примерно… А что вас беспокоит? Вроде все хорошо…

Аленка почувствовала, как кровь ударила в голову и зашумело в ушах.

- Вы врете… - слабо лепетала она. – Этого не может быть…

Гинеколог пожала плечами и сунула Аленке салфетки, чтобы вытереть гель.

- А вы не знали? Животик-то уже видено… Ни одно средство контрацепции не дает стопроцентной защиты, если вы об этом. Вставайте на учет в консультацию по месту прописки, в больнице вам делать нечего. И анализы у вас хорошие… Гемоглобин в норме, не у каждой беременяшечки так. Все у вас хорошо, мамочка.

«Беременяшечка… мамочка» - бились сюсюкающие, слюнявые словечки в голове у Аленки, пока она, сжавшись в комок на заднем сиденье такси, ехала домой. Это же невозможно. Даже если хоть на секунду принять за правду тот ее призрачный секс с кем-то, у кого был голос Павла, его запах и козлиные ноги, то это не бывает так быстро. Сколько она сказала, семнадцать недель? Это четыре месяца, а с той ночи прошло всего два дня. Невозможно.

Дома Аленка пощупала надутый живот, рассмотрела себя с разных сторон в зеркало, села в уголок дивана и заплакала.

На следующий день живот вырос еще немного, и она первый раз почувствовала несмелый пинок изнутри, а около пупка вырос и тут же пропал небольшой холмик.

- Оно уже толкается, – сама себе сказала Аленка, чувствуя, как в груди растет ледяной ужас.

Кого она родит? Что это вообще? Ребенок? А вдруг нет?

Она записалась в недешевую клинику к гинекологу, надеясь, что та, в обычной больнице, просто ошиблась. И аппарат УЗИ у них наверняка старый, а в этом дорогом центре самый лучший.

Но и дорогой гинеколог с серебряным бейджиком на груди не увидела ничего нового.

- Все замечательно, – улыбнулась она елейной приторной улыбкой. – Давайте, я вам анализики выпишу… Ах, простите я монитор не включила!

Врач щелкнула пультом, и на стене напротив ожил и загорелся голубым огромный монитор, на который проецировалось содержимое Аленкиной матки.

- Сейчас все увидите, аппарат у нас самый современный, три-дэ. Так… Вот у нас пальчики, ровно пять штук. Смотрите. Сейчас я немного поверну, чтобы вы могли личико увидеть…

Аленке захотелось заорать на лучащуюся улыбками врачиху – да что они все как сговорились! «Пальчики, беременяшечка, мамочка!». Как сиропу три литра выпили и вареньем обосрались! Тут изображение переместилось, и она увидела ребенка – к небольшому тельцу с поджатыми крошечными ногами крепилась преогромная голова. Плод шевельнулся, чуть повернулся и показался его затылок, на котором было еще одно личико с открытыми выпученными глазками и круглым рыбьим ртом, из которого выступали два кривых зуба. Аленка ахнула и удержала крик, но врач, казалось, ничего не замечала – продолжая возить устройством по ее животу, она ворковала что-то сентиментальное и приторное.

Аленка оттолкнула ее руку, не слушая удивленные возгласы, оделась, чертыхаясь и путаясь в вороте кофточки, и выскочила на улицу. Домой она пришла, сдерживая рыдания, и когда за ней закрылась дверь, с удовольствием расплакалась.

Она налила в высокий бокал любимый мартини, накидала кубиков льда. Беременным, конечно, нельзя, но разве она кого-то приглашала в свой живот? Да и что это за тварь растет там, внутри? Аленка отменила все следующие фотосессии, сказавшись больной, обзвонила несколько клиник. «На каком сроке можно сделать аборт?» И везде слышала – до 22-й недели. А у нее уже 22, и сколько будет завтра утром? А надо еще сдавать анализы, ходить на обследования, никто не сделает ей операцию в день обращения.

В эту ночь уснуть она так и не смогла – мешал живот, пиналась адская тварь в недрах ее тела, голову охватывал туман ужаса. Она встала, налила еще мартини, забилась в угол дивана. Врачи ей помочь не могут, может, найти ведьму какую-нибудь? Может, ее сглазили, прокляли? Цыганка какая-нибудь рукой коснулась, черт его знает! Аленка не верила в эти сказки, но, в конце концов, растущий урод в ее животе тоже что-то из ряда вон. Она встала и направилась к компьютеру, и в этот момент раздался стук в дверь. Не трель домофона, даже не дверной звонок, а стук. Аленка не помнила, когда слышала, как кто-то стучит в дверь, как в деревне, ей богу. Она подошла к двери, заглянула в глазок, и спина ее мгновенно покрылась гадким холодным потом. По ту сторону она увидела карлицу, которая, задирая голову, пыталась заглянуть в глазок. Большая лобастая голова, выпуклые глаза с толстыми веками, старомодное платье с наглухо застегнутым воротничком.

- Верни, что взяла, – послышался ее на удивление густой низкий голос.

Она добавила что-то на незнакомом языке, плюнула на дверь и ушла. Аленка бросилась в комнату, нашла контакт Павла, подумала и промотала до номера Бориса.

Тепло родного дома (3)