Святые 2 (FIN)⁠⁠

Лиза уходила все глубже в лес. Она пробиралась сквозь пропахшие можжевельником полянки, путалась в изукрашенных росой паутинах, наступала на острые ветви, обточенные дождями. Сердце ее точно кувыркалось под ребрами, и временами казалось, что оно то застревает в горле, вызывая тошноту, то опускается в живот, провоцируя острые боли.

Когда девушка, израненная ветвями и насекомыми, вышла к подножию крутого ущелья, где-то на вершине скал вострубили дикие оркестры. Какофония, наслоенная на красивую мелодию, порождала музыку и стихи, воспевающие некоего Творца, что грядет из Ниоткуда. Лиза оцепенела от страха и не решалась смотреть ввысь, а лишь фантазировала о темной массе, из которой торчат клыки, рога и рты, гудящие в трубы.

Она наблюдала, как солнце отворачивается от нее и горизонт заволакивает черный поток дыма, несущийся с вершин далекого космоса. Сумерки воцарились над лесами, и тут Лиза увидела верблюда, вышедшего ей навстречу из чащи, что тлела тьмой. Животное было впряжено в повозку, нагруженную отрубленными головами, и все эти головы имели ее лицо. На верблюде же сидел юноша в странной одежде, похожей на восточный халат, но подпоясан он был гигантских размеров дождевым червем, и правой рукой держал зверя за гриву, а левой удерживал шест, на который была насажена голова другого верблюда, и лоскуты плоти свисали с нее, будто вырванное с корнем дерево.

Словно отвечая на вопрос Лизы, юноша торжественно провозгласил:

— Все это святые дары Второго Апостола.

Смрад гниения заполз в ее ноздри и рот, когда она попыталась закричать. И ее стошнило. И рой коричневых мух застучал о ее лицо и руки. Девушка помчалась прочь, вновь через можжевеловые поляны, но когда обернулась, то увидела лишь лес и безмолвное чистое небо. С полной уверенностью, что испытала галлюцинации, она сползла вдоль березы и, обхватив колени, захныкала. Ей было жаль себя и Павла. Она остро чувствовала одиночество, и ей казалось, что на Земле теперь существуют только она и этот проклятый лес. Ей хотелось забыться, уснуть, но вдруг перед глазами возник образ замученного ими человека, и это вызвало в ней омерзение к самой себе. Она поднялась и поклялась, что если выберется, то отдаст всю оставшуюся жизнь Богу. Лиза сделала шаг, и ее нога утонула в маленьком овражке, окаймленном высохшей осокой.

Со спины ей крикнули:

— Знаете, где будут спать мои дети?

Обернувшись, Лиза увидела того юношу, но теперь он спешился и держал в руке золотой обруч.

— Они будут спать в воде, — сказал он.

И юноша запел, и незримая мелодия пронзила ее. За одно мгновение Лиза распалась на отдельные части, ее кожа и внутренности слились с водой в овражке, и глаз ее плавал в красной луже и смотрел с ужасом на чистое синее небо.

Тем временем Курцвейл слушал крики Павла, но не решался войти в хижину.

— Вы говорили, что несете благоденствие, — пробормотал он. — Но этот человек… он страдает.

— Но иначе страдали бы вы, — заспорило дерево. — Поймите, процесс прихода всех Апостолов начался. Когда мы окончательно освоимся, то будем оберегать вашу жизнь как собственную, ведь всегда найдутся глупцы, не желающие счастья ни себе, ни другим. Ради идиллии, к которой мы ведем человечество, иногда придется прибегать к мерам, что вам покажутся жестокими. Но оно того стоит, вы же сами это видели, вы же были там…

— Но где я был?

— Там, где вам отпустили грехи, — утешило дерево.

И внезапно он понял, что больше не терзается совестью. Не подлежало сомнению то, как он по-новому ощущал себя. Ранее жар греха опалял его душу ярым светом, точно он стоял в шаге от солнца, сейчас же тот свет стал тусклее луча далекой звезды. Курцвейл не забыл, что сотворил, но относился теперь к преступлению как к мелкому проступку, стоящему в одном ряду с такими вещами, как случайно разбитая в гостях ваза или сквернословие при детях.

— Вы преобразились, — сказало лицо. — И мир теперь преображается. Скоро прибудет Третий Апостол.

Курцвейл не мог этого знать, но в следующие часы в разных уголках планеты стали происходить странные инциденты, колеблющие в людях здравый смысл и расшатывающие воспринятие действительности.

Так, например, известная нам Карина, что работала официанткой в придорожном кафе, обратила внимание, как из ананаса, вложенного во фруктовую корзину, а точнее из его ботвы, за считаные секунды вырос и распустился цветок красной гвоздики. Это было противоестественно, и весь последующий день Карина, персонал и клиенты боялись подойти к злосчастному ананасу, словно он был боевой гранатой. Одновременно с этим событием в Пражском национальном театре во время показа пьесы «Макбет» с потолка зрительного зала полился кровавый дождь, что привело посетителей в ужас. На немногочисленных голубятнях Европы все крылатые до смерти переклевали друг друга. Несколько памятников известным политикам, установленных в Индии, покрылись настоящими фурункулами. А в одной захолустной деревушке на берегу бразильской реки Амониа в нелепой битве сошлись кочевые муравьи и бабочки Морфо.

— Каково вам сейчас? — спросил лик. — Вы принесли трагедию в своем сердце, но покинете это место очищенным. Вы и мы встали на путь свободы, теперь вы понимаете, что Апостолы несут человечеству?

И с одной стороны Курцвейл действительно ощущал, как душа его словно выпорхнула из клетки и, раскрыв крылья, над необъятными просторами лесов и полей носилась свободно, подобно чистой мысли. Но нечто крохотное, завалявшееся где-то в глубинах совести, пододвинуло и потеснило его радость. Это был еле различимый голосок, который проникновенно повторял, что полученное им утешение не есть искупление греха, а только искусственная преграда, что огораживает его от горькой правды иллюзиями, а истинного прощения он пока не заслужил. И он сказал:

— Я сомневаюсь.

— Вы считаете себя недостойным жизни без мучений? — спросило лицо.

Но он только вздохнул глубоко.

— Так расскажите о вашем преступлении, — предложили ветви. — И вы поймете, что пора отпустить эту ношу. Пусть она летит вниз со скалы, чтобы вы могли свободно двигаться вперед, к вершине.

Тяжелые шмели, навьюченные нектаром, покачивались на цветках белого клевера, и жужжание их умиротворяло его. Курцвейл хранил боль много лет в себе, но решил высказаться и выпустить ее, как выпускают узника, чей срок подошел.

— Сына я воспитывал в строгости и с малых лет был суров с ним. Я намеренно приучал его спать одного в темноте, и если он вскрикивал посреди ночи и звал мать, то я приходил и спрашивал, чего это он так разорался. Сын жаловался на кошмары, но я отвечал, что лучше бы он боялся моего ремня, и запирал его, и если он бился в дверь, то порол его сильно. Я закалял его, как и мой отец меня. Сын всегда тяготел к музыке, но я и слышать ничего не хотел. Сначала мы отдали его на хоккей, но не пошло, потом карате, и тоже не заладилось, и футбол оказался мимо. Музыка, музыка… он так просил отдать его в музыкалку, но нет. Я вынудил его поступить в технический. И жена, и все, кто знал нас, считали, что я не люблю его.

— И это так? — поинтересовались листья.

— Мамаша его, жена моя… в общем, подозревал я за ней, что не мой он. И что уж там, выпивал я и руку на них поднимал. Ох и крепко же ей доставалось, а сынок прятался с детской гитарой за шторами. Все он боялся, что разобью я ее. — Курцвейл умолк, и слезы омыли его лицо.

Поднялся теплый ветер и принес песню реки, что пела о быстром течении жизни. Зашумели листья, и тучи понеслись над верхушками лиственниц. Мужчина закрыл лицо руками и теплом рук иссушил соленые ручейки. Он повысил голос, и ветер не смог похитить его слова, ветер затих, будто испугался этого человека.

— Когда сыну исполнилось двадцать, он полюбил девушку. Но какая любовь может быть в двадцать, решил я. Не глупи, сказал я ему, отслужи в армии, работу найди, и потом уже со своей девицей женитесь. Но на квартиру, говорю я, вы сами себе заработаете, хотя у меня и была квартира, от брата покойного досталась. И ведь я понимал его прекрасно, но мои подозрения… Короче, изводить я его стал, попрекать куском хлеба и про девушку гадости придумывать, хотя и видел, что хорошая она. Не знаю… будто бес вселился. А жена в нем души не чаяла, и оттого еще сильнее я злился.

Шмель уселся на его руку, и он сочувственно улыбнулся ему, а затем сказал:

— Мой сын умер из-за меня, а я все это время искал помилования, но заслужил ли я? Когда его нашли с этими таблетками… жена не смогла мне сообщить, она попросила это сделать другого. Представляете? А когда я узнал, то в сердцах назвал его тряпкой.

Курцвейл вспомнил себя в тот день и в тот миг. Его подозрения, гнев, раздражение смерзлись внутри его бушующей души, подобно мороженым свиным языкам. И он выпалил тогда, теми самыми языками, что сын не его и что тот ребенок был слаб и рано или поздно это случилось бы.

Когда позже пришло понимание и его эгоцентризм отступил, подобно ослабевшему эффекту наркотика, Курцвейл осознал себя в аду, в безумном пламени собственного сознания. От этого пламени убежать невозможно, и потушить его может лишь смерть.

Шмель вспорхнул с его руки, и Курцвейл на миг представил, что это был его ребенок. Он попрощался с ним и приготовился к худшему.

— Я не заслуживаю, — признал он. — Я должен нести это до конца своих дней. Прощение мне не нужно.

Лик с досадой промямлил:

— Я считал вас посообразительней. Вы погубили невинное сердце, но вдоволь настрадались. Уж я вижу, каково вам. Вы стали бы прекрасным провожатым нашей воли на Земле. Вы не из тех, кто жаждет есть досыта и любит промочить горло. Ваша трагедия закалила вашу волю, и вы считаете, что сможете после сего дня побороть совесть и нормально жить? Боюсь огорчить вас, но вы вскоре сойдете с ума.

— Я готов, — твердо ответил грешник.

— Мой гнев разжигает кусты, — прошептало лицо. — А мне пора взять вашу миссию на себя.

Запах горящих смол и черный дым обволакивали лес. Под холодными взглядами лисиц и белок огонь заплясал по шершавым древесным стволам. Очень быстро пламя охватило лиственницы и тополя, что замыкали поляну с хижиной, и Курцвейл оказался точно в центре огромной золотой короны, чьи зубцы высоко вздымались к небу.

Лик на дереве был страшен. Кора его почернела, будто напиталась дымом, и в отбрасываемых костром тенях глаза его сверкали невыразимой ненавистью, а рот отрыгивал слизней и все повторял и повторял:

— Даруй мне тело, даруй мне тело…

Ветер гнал языки пламени к древу, и, окропленное искрами, оно запылало. Курцвейл попытался покинуть поле, но замер, увидев на фоне великого кострища Павла. Тот делал неестественно длинные шаги, поджимая колени к подбородку и натянуто улыбаясь во весь рот. В руках он держал икону так, чтобы ее мог видеть Курцвейл. Павел прошел мимо. Глаза его были раздавлены прямо в глазницах, подобно перезрелым плодам.

— Вы не сможете убежать, — крикнуло лицо. — Мы в обиталище, полном жара и страхов. Я чувствую, как Третий Апостол проявляет себя, и вы успеете увидеть его перед смертью, а я покину это пристанище, надену вашу кожу и стану вами, дабы исполнить задуманное.

От этих слов храбрость Курцвейла свернулась подобно ежу и застряла в горле. Его тошнило. Несмотря на жаркий воздух, по коже пробежал холод, будто его кровь остыла и течение ее замедлилось.

— Вы напуганы, — поспешно вставил Первый Апостол, — потому что вы слабы, так же, как и ваш сын. Кстати, он действительно был вашим.

Курцвейл хотел что-то ответить, но в затянувшемся над полем дыме пролетело нечто огромное, на миг погрузив все во мрак и оглушив его.

Запахло мокрой землей, когда корни древа, подобно щупальцам осьминога, извиваясь и рассекая воздух, вырвались из земли и ухватили Курцвейла за ноги.

— Даруй мне тело, даруй мне тело, — продолжал твердить Первый Апостол.

Курцвейл упал и оказался вплетен в почву. Корни расползлись по нему за считаные секунды, он ощущал, как россыпи мокрого песка забиваются в глаза и горло, но почему-то ему уже не было страшно. Он понимал, что жизнь с ее водоворотами, разочарованиями и последствиями и так всегда побеждала и укладывала его на лопатки. Так что все это было предрешено. Говорят, что каждый из нас приходит в этот мир с какой-то программой, и Курцвейл верил в подобные вещи и верил, что со своей программой не справился, а потому решил, что смерть для него не более чем отбраковка.

Вонь тлеющих волос пропитала лесной дым, и послышался крик — Павел сгорал заживо. Курцвейлу было не под силу двигаться и как-то помочь бедолаге, и потому он слушал стенания и треск горящего леса с безмятежным и в то же время отчаянным спокойствием. Пустым взглядом он глядел в темное небо, в глубине которого, словно взвившиеся над полем боя знамена, полыхали листья. В последние минуты с горечью он думал о сыне и чувствовал, как по земле стелился горький дым, который успокаивал его.

Корни, ветви, листья, укутанные в черный пар, расширялись, утончались и оплетали труп тонкими нитями, которые точно комариные хоботки проникали сквозь поры, разветвляясь сложной системой по внутренним органам и напитывая их силой новой жизни. Одновременно с этим древо дряхлело и истощалось, сбрасывая с себя кору, как ветхую одежду. Корни стремительно усыхали, и под действием тяжести береза рухнула. Они лежали друг возле друга, и древесное лицо вглядывалось в мертвеца, которого преображало, но при этом и само оно испытывало волнение. Как все же страшно быть человеком, верно, думал Первый Апостол и сказал покойнику:

— Между мной и тобой пока нет ничего схожего. Я забыл, каково это — вдыхать ароматы и поедать пищу, и что тело подвержено болезням и болям. Но когда я представляю себе, что донесу до мира счастье, тогда во мне рождается ребенок, готовый пройти путь от младенчества до старости с радостью и во имя моего Творца. Он видел этот мир и переделает его благодаря святым.

Огонь отпустил лес, и скоро вновь рожденный человек уснул.

На следующее утро Апостол оглядел древесную труху, как змея свою сброшенную кожу. Он поднялся, осмотрел руки, пригладил встопорщенные волосы и провел пальцами по щетинистым щекам. Он разминал кисти рук и похлопывал себя по лодыжкам. Его переполняло знакомое чувство приятного пробуждения, когда можно потянуться, похрустеть поясницей и подставить лицо яркому солнцу. Пахло испепеленными ветвями и листьями, и мягкий ветерок овевал его широко расставленные пальцы. Он улыбнулся и решил, что не так уж и плох отказ Курцвейла в сотрудничестве. Разумеется, освоиться в плотском мире, да еще и по прошествии стольких лет, будет непросто, но два Апостола всегда будут рядом, в скрытом пространстве. Правда, о Третьем Апостоле он и сам имел весьма смутное представление. Он знал, что это существо невероятно огромно и носится по воздуху со скоростью истребителя, и похоже оно на акулу. Что поделать — все три Апостола были взяты Творцом из разных измерений.

Распробовав лесных ягод и собрав воду с листвы, он обернул икону в бушлат и направился с ней по забытым тропам к жилищам человеческим. Вечером, добравшись до крохотного поселения, он представился рабочим, что отстал от вахтовиков, и попросился на ночлег. Люди впустили его и до самой ночи с изумлением рассказывали о красной гвоздике, что расцвела из ананаса в придорожном кафе неподалеку, о доселе неизвестных заболеваниях комнатных растений, которые вынуждают их извиваться в жутких танцах, и о близлежащем городе, где в одночасье все автомобили отчего-то заглохли. Апостол внимательно слушал эти истории и поглядывал в окно, на наш мир, который неспешно продолжал меняться.