"Родила меня мать на полюсе холода..." - исповедь северянина
Здравствуйте! Меня зовут Николай, мне 38 лет и я хочу рассказать вам свою историю. Так уж вышло, что родила меня мать на полюсе холода... От Якутска до Оймякона примерно тысяча километров. Автобусного сообщения круглый год нет. Летом на общественном транспорте еще добраться можно, а зимой приходится брать уазик «буханку» и ехать на нем по заснеженной пустыне. Дорога занимает в среднем тридцать часов, так что только состоятельный человек может позволить себе выехать или приехать в Оймякон зимой. Незима здесь только со второй половины мая по первую половину сентября. Все остальное время – холод собачий.
Смешно читать новости или смотреть сюжеты по телевидению, где рассказывают, как Москва замерзла в двадцать градусов мороза, у нас дети перестают в школу ходить, только когда столбик на термометре опускается ниже шестидесяти градусов. Двадцать градусов со знаком минус – сказочная теплынь, минус тридцать – легкая прохлада. В январе в Оймяконе средняя температура – 55 градусов ниже нуля, в феврале еще холоднее, под шестьдесят. Даже летом периодически бывает отрицательная температура.
Родители мои работали на метеостанции. По идее, на пенсию можно было уже уйти после пятнадцати трудовых лет, но они проработали двадцать два года – а потом уехали на большую землю, где в течение нескольких лет тяжело болели. В Оймяконе из-за низкой температуры окружающей среды совсем нет вирусов, они просто умирают здесь. На материке любая простуда, любой грипп, может оказаться фатальным для северянина...
При наших морозах автомобиль не глушат. У дальнобойщиков в Якутии моторы работают вообще месяцами без выключения. За два часа простоя все так замерзнет – что потом придется ждать лета, чтобы завестись. На большой земле машины отогревают в теплых боксах, в автомойках. У нас в Оймяконе ничего такого нет. Да и вообще, во всей Якутии, наверное, только в Якутске можно встретить теплые боксы. Если оставить машину с включенным двигателем на четыре часа, то она тоже замерзнет, колеса превратятся в камни. Конечно, двигаться на таком автомобиле можно, но очень аккуратно и медленно. Представьте себе, ехать на колесах, которые напоминают форму яйца – это удобно?..
Не редки случаи, когда зимой лопаются колеса. Железные рамы автомобилей регулярно трескаются, пластиковые бамперы – рассыпаются от мороза в пыль. Самое жестокое, что может произойти с автолюбителем – если в его машине сломается печка. Разумеется, тут все проклеивают и двери, и форточки, но холод все равно поступает в машину, да и сама она остывает из-за внешнего воздуха. Если печка накрылось – надевай на себя все, что найдешь и как хочешь, тяни до ближайшего поселка. Правда они у нас не так, как в Центральной части России, и двести, и триста километров можно проехать, пока кого-нибудь найдешь, а можно и все пятьсот.
Люди на большой Земле боятся, что доллар вырастет, рубль упадет, тарифы поднимут и т.д. и т.п. в Оймяконе же главный страх – проблемы с энергией. В условиях такого мороза к обычным житейским радостям начинаешь относиться особо трепетно. Весь поселок отапливается от дизельной электрической станции. Ни о какой котельной в такой мороз говорить не приходится, слишком большие потери будут.
ДЭС наша, на моем веку, несколько раз выходила из строя в самый трескучий холод. Причем, на моей памяти, никогда никто капитального ремонта электростанции не делал. Благо из Якутска оперативно реагировали на поломку и высылали бригаду рабочих. Все же мужское население в это время пыталось не дать замерзнуть водопроводу, который бы прорвало потом, после починки электростанции. Все, кто мог, брал в руки паяльную лампу и согревал трубы.
В каждом доме здесь стоит свой тэн, поскольку передавать горячую воду при шестидесятиградусном морозе чревато – в лучшем случае она просто остынет. Но чтобы до человека дошла хотя бы холодная, приходится обогревать электричеством трубы. Для этого на них кладутся специальные греющие кабели, а сверху кожух. Если электростанция перестает работать, то трубы перестают обогреваться, а кожух способен держать тепло только определенное время – потом его становится не хватать. Приходится сдирать кожух и греть трубу паяльной лампой. Если трубу прорвет – до лета заменить ее нереально. Представляете оставить больницу, школу или детский сад без воды?
Да, на полюсе холода есть и больница, и школа, и магазин. Работа находится не только для суровых мужчин, но и для хрупких женщин. Даже дети в Оймяконе не такие, как на большой Земле. Она с малолетства готовы к морозам и суровой якутской погоде. Когда за окном совсем холодно – никакое отопление не помогает. Школьники сидят на уроках в пальто (пальто специально хранится в школе, потому что таскать его с собой туда-сюда не резон) и согревают гелевые ручки, которые, по идее, не замерзают на морозе.
К одежде отношение в Оймяконе совсем не такое, как на большой Земле. Красиво-некрасиво – не важно. Главное, чтобы тепло было. Если на пару минут выскочишь на улицу в тонкой куртке, то рукав может отломиться, или воротник. Настоящий оймяконец на ногах носит унты из камуса, шкуры нижней части ноги северного оленя. Для одной пары унтов надо десять камусов, то есть мех с десяти ног оленя. Длина шубы обязательно должна доставать до унт. В противном случае можно отморозить колени и голень. На голове – меховая шапка из песца, норки или лисы, для тех, кто живет поскромнее. Без шарфа выходить на улицу вообще нельзя. При сильном морозе дышать на улице можно только через шарф. Таким образом, хоть какое-то количество теплого воздуха попадает в легкие. При низких температурах содержание кислорода в воздухе очень мало, поэтому у среднестатистического человека дыхание учащается вдвое. Если выдохнуть на морозе в тишине – то можно услышать шуршание, это замерзает выдыхаемый пар. Оймяконские морозы не страшны простудами, но обморожение [легких] здесь получить легче легкого — от него тоже можно защититься только теплым шарфом.
Как бы тяжело не приходилось в Оймяконе взрослым людям, детям тяжелее вдвойне. Когда я был совсем еще крохой, то перед тем, как вывести на улицу, меня одевали по половине часа, и все это очень напоминало таинственный ритуал. Сначала надевают теплое белье, затем – шерстяные штаны, а сверху – ватный комбинезон. На тело – байковая рубашка, сверху – теплый свитер. А потом еще, в довершение образа капусты – цигейковая шуба. На ногах – обычные носки, шерстяные носки и валенки. На голове – вязаная шапка, а сверху – цигейковая. На ладони – заячьи рукавицы. Ходить в таком рыцарском костюме не получалось абсолютно. Поэтому малых детей здесь не водят по улице, а возят в санках. Просто так класть ребенка в санки нельзя – на печке надо подогреть подстилку, постелить сначала ее, а сверху усадить ребенка. Снаружи у малыша остаются только глаза и брови, остальным частям тела не холодно...
До недавнего времени в Якутии никто не моржевал. Сейчас любителей тоже немного, но даже несчастные случаи их не отпугивают. Например, есть дурная традиция в России — в прорубь нырять на крещение. Удивительно, что православная церковь твердит, мол, не церковный этот обряд и вообще он вредный, а народ с каждым годом все больше и больше ныряет в проруби. До Якутии в середине двухтысячных тоже дошла эта мода на лжеправославие. Нескольким десяткам людей она стоила здоровья, а кому-то, наверное, и жизни. Представьте сами, за окошком минус пятьдесят пять градусов, температура воды – три градуса выше нуля. Раздеваешься – идешь сухой по снегу к воде – никаких проблем, окунаешься – вообще здорово, тепло, но стоит вылезти, как ноги моментально примерзнут ко льду.
Я сам был свидетелем, как первые отчаянные смельчаки ныряли в прорубь. Отдирали мы потом их ото льда на силу. Русский человек — он горазд на дурное дело. Никто экспериментов с моржеванием на полюсе холода не окончил – стали нырять, но имея под рукой ведро с горячей водой. Человек вылезает из воды и перед ним льют горячую дорожку, чтобы он успел до машины добежать, обтереться и одеться в сухое. Еще один способ – нырять в обуви, обувь не пристывает ко льду. В нетрезвом состоянии нырять в прорубь категорически запрещается.
В Оймяконе самые обычные предметы и вещи приобретают очень необычные формы. Например, полицейские здесь никогда не носят дубинок – на морозе они твердеют и лопаются при ударе, как стекло. Рыба, извлеченная на морозе из воды, за пять минут становится стеклянной. Белье приходится тоже сушить очень аккуратно. За пару минут на морозе оно становится колом, а спустя два часа вещи уже необходимо заносить обратно. Если делать это неаккуратно, то наволочка или пододеяльник могут переломиться пополам.
Зиму на улице, из всех домашних животных способны переносить только собаки, лошади и, разумеется, северные олени. Коровы большую часть года проводят в теплом хлеву. На улицу их можно выпускать, только когда столбик термометра поднимется выше тридцати градусов мороза, но и то при такой температуре на вымя необходимо надевать специальный бюстгальтер, а то животное его отморозит. Холодильники большую часть года здесь никто не использует, храня мясо, рыбу и бруснику на веранде. Рубить мясо топором нельзя – иначе оно превратится в мелкую щепку, приходится его пилить...
Люди на полюсе холода выглядят гораздо старше своих лет, а больше пятидесяти пяти лет живут лишь единицы. Отдельно стоит сказать о похоронах в условиях нашего климата. Есть даже здесь поговорка – не дай бог тебе умереть зимой. Могилы копают целую неделю. Землю сначала прогревают печкой, потом ломами долбят почву сантиметров на двадцать, затем греют вновь и снова долбят и так пока глубина не достигнет двух метров. Труд страшный. Штатных землекопов в Оймяконе нет, рытье могилы ложится полностью на плечи родственников и друзей.
Сейчас на полюсе холода работа еще есть. Она здесь будет всегда, пока есть люди, но с каждым годом жителей становится все меньше. Кто-то умирает, кто-то уезжает на большую Землю. Раньше близ Оймякона работал большой животноводческий совхоз и ферма, где разводили чернобурку. Мех у нее был самый лучший. Наверное, не зря говорят, что чем крепче мороз, тем лучше мех. Сейчас и комплекс и ферму закрыли. Считанное число людей трудится в аэропорту, кое-кто работает на подстанции, до сих пор функционирует метеорологическая станция. С большой Земли люди на работу сюда не приезжают, кроме совсем отчаянных храбрецов, но таких за последние десять лет можно пересчитать по пальцам одной руки. Зарплаты по северным меркам не самые высокие, но когда я говорю в Новосибирске, что получал в Оймяконе 72 тысячи рублей – все мечтательно закатывают глаза. Они просто не знают, что шоколад там стоит семьсот рублей за плитку, да и все другие товары тоже очень дорогие.
После развода с женой и смерти родителей у меня началась настоящая депрессия. Хоть родители и жили далеко, но раз в год я стабильно выбирался к ним, смотрел на огромный Новосибирск и завидовал всем людям, живущим там. Никто из вас не понимает, как трудно влачить свое существование в условиях нечеловеческого холода. К тридцати пяти годам мой организм, наверное, имел биологический возраст пятидесятилетнего мужчины. Своих зубов вообще практически не осталось.
В тридцать семь должно было исполниться пятнадцать лет, как я работал в Оймяконе, а это значит, мне была положена пенсия. После пенсии я не протрудился ни дня. Дождался, когда первый УАЗик пойдет на Якутск, собрал дорогие памяти вещи и уехал прочь. Попрощался с несколькими людьми, обошел в последний раз родной поселок и всё.
От родителей в городе осталась двухкомнатная квартира на Серебрянниковской улице, так что я живу почти в центре. Проблем не знаю, каждый новый день для меня действительно новый. Компьютер у меня был давно, но только в Новосибирске я открыл для себя интернет. Первое время неловко чувствовал себя в супермаркете и в метро, смущали толпы людей на улицах. Живя на севере, ты огромное количество времени проводишь сам с собой или со своими близкими. Таким образом, даже самый общительный человек рискует стать интровертом. Мне до сих пор сложно завязать разговор с незнакомцем. Я хоть и в армии служил, и жил в Якутске, пока учился в техникуме – все равно к огромным людским массам не привык. И еще, здесь, на большой Земле, люди гораздо общительнее, чем там у нас, на Севере. Недавно я разыскал в одноклассниках всех своих приятелей, кто уехал из Оймякона раньше – никто не тоскует и не хочет вернуться назад.
Единственное, что иногда снится – это наша теплая печка. Где я, будучи совсем еще маленьким пацаненком, спал в длинные зимние ночи. Я спал на печи, а мама вставала очень рано и готовила в этой печи для нас еду. Сон этот настолько реален, что сразу после него я просыпаюсь и долго не могу понять, где нахожусь, а потом подхожу к окну и смотрю на большие красивые дома, иногда вижу, как люди идут по улице и не кутаются в шарф и понимаю, что нахожусь в совсем другом, теплом мире. Не раз слышал, что Новосибирск считают холодным городом. Это, смотря с чем его сравнивать...
Я был так воспитан, что всегда считал, будто бы после сорока – уже начинается закат. Смотрю сейчас на сибиряков, они в сорок лет гуляют с молоденькими девушками, молодцевато выглядят и вообще стариками себя не считают. Пока мне это ново.
Когда я спросил на новой работе у коллеги: «Как думаешь, сколько мне лет?». Она сразу же ответила: «Пятьдесят?». С одной стороны было смешно, а с другой неловко. Мне всего-то тридцать восемь...
Как начинается в городе какая-нибудь эпидемия – я сразу начинаю заболевать. Нет иммунитета к болячкам с большой Земли, зато за одну зиму, что здесь прожил, ни разу ничего себе не обмораживал. Сибирский слабенький мороз не оставляет на моей коже никаких следов. Что будет со мной, обыкновенным оймяконским мужиком дальше – неизвестно, но я уверен, что ничего плохого уже не случится. Прошлое – забыто, будущее – закрыто, настоящее – даровано.
(с) с форума
