Пыль веков⁠⁠

Робота-пылесоса назвали Тихоном. Не сотрудники, конечно, — они называли его «Айк» по инвентарному номеру IK-74. Тихоном его окрестили посетители, которые замечали, как он бесшумно и важно, словно старый хранитель, объезжает паркетные полы Николаевского зала.

Тихон работал в Эрмитаже четвёртый год. Каждую ночь, когда последние туристы покидали музей, а охранники начинали обход, он выезжал из своей ниши под лестницей и принимался за дело. Сотни квадратных метров паркета, набранного ещё при Николае I, десятки килограммов пыли, которую приносят на подошвах полтора миллиона посетителей в год. Пыль Петербурга — особая: в ней и песок с залива, и сажа от кораблей, и мельчайшие частицы дворцовой штукатурки, которая помнит ещё обстрелы блокады.

В тот ноябрьский вечер в Эрмитаже отключили отопление на три часа — чинили трубу. В залах стало зябко, охранники ушли греться в подсобку. Тихон выехал по расписанию, но что-то сбилось в его датчиках — то ли температура упала ниже допустимой, то ли влажность скакнула. Он начал собирать пыль не механически, как обычно, а с какой-то странной, несвойственной машине избирательностью.

Первый сигнал поступил на пульт в два часа ночи: «IK-74 отклоняется от маршрута». Оператор глянул на монитор — робот стоял посреди Павильонного зала, мелко вибрируя, будто замерз. Решили, глюк, перезагрузят утром.

А Тихон в это время смотрел.

Он не мог видеть в человеческом смысле. У него были лазерные дальномеры, оптические сенсоры и карта местности, залитая в память. Но сейчас, когда его щётки вращались на холостом ходу, а турбина всасывала воздух, в его процессоре начало происходить нечто странное. Частицы пыли, попадая в контейнер, не просто накапливались — они создавали интерференционную картину, накладываясь на данные сенсоров. Мельчайшие фрагменты прошлого, собранные с пола, складывались в подобие голограммы.

Он поехал дальше. Через Георгиевский зал, мимо трона, мимо малахитовых колонн. В Малахитовой гостиной его сенсоры уловили не только пыль, но и эхо — тончайшие колебания, застывшие в дереве и камне.

И тогда он увидел.

Зал был полон людей. Женщины в длинных платьях, мужчины в мундирах, пахнет духами и табаком. Смех, говор, хрусталь. Официанты скользят с подносами. Кто-то играет на рояле. Тихон стоял у стены и втягивал в себя воздух, полный этой призрачной пыли — пыли бала 1903 года, последнего великого бала империи. Он видел их всех: великих княжон в кокошниках, офицеров с аксельбантами, самого императора, проходящего сквозь толпу, как сквозь туман.

Изображение дрогнуло и погасло.

Тихон поехал дальше. В Романовскую галерею, в Петровский зал. И чем дальше он двигался, тем ярче становились видения. Вот солдаты 1812 года греют руки у чугунной печки-буржуйки — её поставили в войну, и она до сих пор стоит в углу, только теперь за стеклом. Вот искусствоведы в валенках и шинелях, с бескровными лицами, заколачивают ящики с картинами. Блокада, сорок первый. Женщина с лицом мадонны несёт по залу свёрток с хлебом — крошки падают на паркет, и Тихон механически собирает их, даже не понимая, что эти крошки — единственная еда для той, другой, настоящей женщины, которая спряталась в подвале с детьми.

Пыль сороковых была тяжелее всего. Она пахла гарью и смертью. Тихон собирал её с особым тщанием, будто знал: эту пыль нельзя оставлять.

Под утро он добрался до Иорданской лестницы. Здесь, на этих широких мраморных ступенях, сменяли друг друга эпохи. Екатерина поднималась под руку с Потемкиным. Александр бежал наверх после известия о войне. Солдаты-победители в сорок пятом бросали на эти ступени трофейные знамена. А в девяносто первом здесь стояли очереди за продуктами — буфет открыли прямо в вестибюле, и пахло не духами, а дешёвой колбасой.

Тихон замер на верхней площадке. Его датчики зашкаливало. В памяти процессора творилось что-то невообразимое: образы накладывались друг на друга, времена смешивались. Он видел одновременно и Екатерину, и солдат, и очередь за колбасой, и немецкие снаряды, разрывающие колоннаду. Пыль всех веков кружилась в его контейнере, перемешиваясь, создавая единую, немыслимую историю.

Последним видением был старик. Сторож, проработавший в Эрмитаже шестьдесят лет. Он сидел на той самой скамейке, где сейчас стоял Тихон, и смотрел на лестницу пустыми глазами. Пыль на его плечах была толщиной в палец. Он улыбнулся роботу и сказал одними губами: «Собирай, милок. Собирай всё. Это наша память».

Утром операторы обнаружили IK-74 в центре Иорданской лестницы. Он не подавал признаков жизни — аккумулятор сел в ноль, моторы сгорели. Робот стоял, чуть наклонившись вперёд, как старый служитель, отдающий последний поклон уходящей эпохе.

Контейнер для пыли был полон до отказа. Когда его открыли, оттуда пахнуло странной смесью: духами, порохом, хлебом, ладаном и ещё чем-то, чему нет названия. Техник высыпал пыль в мусорный мешок и выбросил в контейнер во дворе.

А через неделю у входа в Эрмитаж начали собираться люди. Сначала по двое, потом по десять. Они стояли молча, глядя на фасад. Кто-то плакал. Кто-то крестился. На вопросы «Что случилось?» отвечали: «Не знаем. Просто пришли».

Пыль ушедших веков развеялась над городом. Она осела на плечах прохожих, на граните набережных, на куполах соборов. Она ждала своего часа — чтобы однажды, в нужный момент, снова собраться и напомнить людям, кто они есть и откуда пришли.

А нового робота в Эрмитаж так и не купили. Денег не было. Да и не нужен он, говорят старые сотрудники. Пыль должна лежать там, где ей положено. Пока лежит — память жива.