Продолжение поста «Насилие. Универсальный инструмент»2
Насилие различно по силе. Люди соблюдают законы и договорённости, из - за угрозы применения насилия (стоит признать, не все) — это тоже насилие, но мягкое, да и привычное, чего уж там. Но как только возникает конфликт, власть достаёт из широких штанин свой инструмент, чтобы напомнить, кто здесь главный.
Я бы вообще рассматривал насилие, как ресурс. Пока люди слушаются, власть экономит насилие. Ей достаточно угрозы. Как только возникает сопротивление, власть тратит насилие, чтобы восстановить кредит доверия к угрозе применения насилия.
Государство стремится сделать свое насилие не просто грубой силой, а справедливым в глазах общества. Суд, следствие, приговор — это процедуры, которые превращают насилие в «правосудие». Именно поэтому пытки так сложны для современных государств: открытое применение боли делает насилие нелегитимным, превращает государство обратно в банду.
Сегодня государству не нужно пытать на площадях. Его насилие — это тюремные стены, психиатрические лечебницы закрытого типа, изоляторы, штрафы. Это та же пытка (лишение свободы, изоляция, снижение доступа к ресурсам), но с налётом цивильности. Казалось бы, ты на вершине — делай что хочешь. Но не всё так просто...
Современная власть держится не только на силе, но и на образе законности. Если пытки норма, тогда все разговоры о правах, судах и процедурах превращаются в фикцию. Поэтому власть предпочитает сохранять двойную реальность. На бумаге всё норм. В застенках случается всякое.
Мешает и международная политика. Публичное признание пыток создаёт проблемы с санкциями, дипломатией и союзниками. Все вынуждены играть в эту игру. Им проще отрицать очевидное, чем официально признать практику.
А ещё публичная жестокость имеет побочный эффект. Она радикализует общество и создаёт мучеников. Когда пытки скрыты, у государства больше пространства для манёвра. Всегда можно сказать, что человек умер от болезни, выпал из окна или признался добровольно.
В современном государстве насилие распределено. Его выполняют конкретные структуры. Службы безопасности, тюрьмы, спецподразделения. Эти структуры действуют через негласные практики. В документах их нет. Но внутри системы все понимают, как всё работает.
Публичная жестокость характерна для слабых режимов или переходных периодов. Когда государство уверено в своей стабильности, оно старается не пугать население слишком открыто. Скрытое насилие дешевле политически.
Хороший пример того, как демократическое государство пытается спрятать пытки, это программа усиленных методов допроса, созданная после 11 сентября в штатах. На практике применялись пытки водой (ткань на лицо и лить, пока не надоест). Для этого даже создавались секретные тюрьмы в других странах, чтобы вывести процесс из-под национального законодательства. Но ЦРУ говорило, что это не пытки...
Государство хочет монополию на насилие, но одновременно хочет выглядеть цивилизованным. Поэтому насилие (и пытки, как частный случай) не исчезает, но становится скрытым.
Раз уж я затронул монополию на насилие... Без особого удивления обнаружил, что к почти таким же умозаключениеям пришёл и немецкий учёный Макс Вебер, аж в 1919 году. Он определил государство как «человеческое сообщество, которое претендует на монополию легитимного физического насилия в пределах определенной территории». Но мне ближе позиция Чарльза Тилли. Который вывел, что государства возникали примерно так же, как организованная преступность. Они монополизировали насилие и начали продавать защиту. И там, и там монополия, но есть нюанс. Государство возникло через насилие. И государство постоянно держится на насилии.
В поддержку этого тезиса отлично ложится один механизм, первую часть которого описал Джон Локк:
«Если кто-нибудь из тех, кто находится у власти, превышает данную ему по закону власть и использует силу, находящуюся в его распоряжении для таких действий по отношению к подданным, которые не допускаются законом … то ему можно сопротивляться, как и всякому другому человеку, который силой посягает на права другого».
А вторая легко выводится без участия умных учёных мужей:
Право на восстание есть, но воспользоваться им невозможно, потому что у народа нет на это ресурса. А ресурса нет именно потому, что государство — монополист на насилие.
Первое, что делает любой монополист на насилие — разоружает конкурентов. В современном мире у граждан нет танков, артиллерии, систем связи и логистики. Даже право на хранение оружия (там, где оно есть) — это пистолеты против бронетехники. Государство имеет несоизмеримо большую силу.
Государство контролирует (или пытается контролировать) информацию. Восстание начинается в головах, но если телевизор, интернет и газеты говорят, что власть легитимна, а протестующие — "враги народа" и "маргиналы", то мобилизовать общество на "пересмотр договора" становится почти невозможно.
Зачем государству монополия? Если бы насилие было рассредоточено (каждый мог убить, ограбить, пытать другого), наступил бы хаос («война всех против всех»). Государство забирает это право себе, чтобы установить порядок. Оно говорит: «Ты не имеешь права пытать соседа. И если ты не согласен, Я имею право пытать тебя».
Государство не может существовать без насилия, оно является его фундаментом. Разница между демократией и диктатурой (и любым другим политическим строем) не в том, есть ли у них насилие (оно есть), а в том, как его применяют.
Пытка в этом контексте — это крайняя, «горячая» форма того самого насилия, которое государство держит в резерве для защиты своей монополии. И пока существует государство как форма организации, будет существовать и соблазн использовать этот инструмент.
Не стоит думать, что всевозможные силовые структуры разрушают монополию на насилие. Это буквально проводник воли государства, делегирование.
Я считаю что насилие — это практически любое принуждение. Это расширение определения крайне важно. Если мы принимаем, что насилие — это "навязывание воли" (не обязательно через боль, но через подавление другой воли), то мы сразу видим его повсюду: в экономике (рабство или кабальные условия труда), в идеологии (запрет на инакомыслие)...
Но я так же вывел ещё одну причину появления насилия. Она бывает вполне самодостаточна, но не всегда...
Получение удовольствия. Обыкновенный садизм, который регулярно воспроизводится в структурах власти. Государство дает человеку (надзирателю, следователю, солдату) власть над другими, лишенными защиты — то самое делегирование. И иногда происходит так, что садизм становится не причиной, а следствием обладания бесконтрольной властью.
В закрытых сообществах (тюрьмы, спецслужбы, армия) совместное участие в насилии превращает пытку в способ сплочения коллектива палачей. Удовольствие здесь — это "кайф" от принадлежности к касте "посвященных".
В некоторых институтах насилия постепенно формируется культура, где жестокость начинает приносить эмоциональное удовлетворение участникам. Это я разберу потом и подробнее.
Государству не всегда выгодно применять насилие напрямую. Потому что для этого нужны сотрудники. А это расходы. Перекладывание ответственности. За надзирателя или офицера государство несёт ответственность — это жестокость государства, на которую можно жаловаться. А если насилие причиняет человек не на зарплате — это "бытовуха", разборки. С эти тоже нужно разбираться, но вместе с тем открывается потрясающе огромный набор возможностей. Тут и оттягивание разбирательств, и незамечание, и шантаж вида «мы примем меры, если»...
И здесь возникает ситуация, когда государство назначает насилие. Это работает как система сдержек. Например:
Администрация тюрьмы договаривается с лидерами криминального мира (или создает их). "Авторитеты" получают власть над основной массой зэков, а взамен обеспечивают "порядок" — тишину, отсутствие бунтов, выполнение плана работ.
"Авторитеты" наказывают, пытают, "опускают" провинившихся. Это выгодно государству: заключенные боятся нарушать правила, так как знают, что пострадают не от абстрактного закона, а от соседа по камере прямо сейчас.
Снятие ответственности. Если происходит что-то ужасное (убийство, пытка), всегда можно сказать: "Это они сами, криминал, мы не уследили". Государство сохраняет чистое лицо.
Это называется "неформальный порядок". Тюрьма превращается в пространство, где государство сознательно создает вакуум и заполняет его своими агентами влияния из числа заключенных. По сути, тюремные "авторитеты" становятся младшими партнерами государства по управлению насилием. Это делает насилие вездесущим, непредсказуемым и крайне жестоким.
Или с армией взять пример. Это мне гораздо ближе, так как в тюрьме я не был, а армейскую систему видел изнутри. И имя этому примеру дедовщина. Абсолютно такой же механизм. Я уже писал об этом тут, там и электричество, и избиения, и кое что похуже. Уж молчу, что сейчас в армии творится.
В итоге пытка в частности и насилие в целом оказывается не аномалией, а инструментами. Если обычные механизмы контроля перестают работать власть возвращается к своему первому и самому древнему аргументу — насилию. Своими руками, чужими — не важно.
Поэтому пытки просто изменили форму, ушли в тень и встроились в современные институты.
И чтобы понять, почему они продолжают существовать, нужно смотреть не только на палачей и их жестокость, а на саму систему власти, которая снова и снова создаёт условия, где насилие становится удобным и иногда даже выгодным инструментом управления.
https://ria.ru/20141210/1037492693.html
https://web.archive.org/web/20060904194113/https://netfiles.... making and state making.pdf
https://www.civisbook.ru/files/File/Lokk_Traktaty_2.pdf
https://cyberleninka.ru/article/n/klassifikatsiya-gosudarstv...
https://vektornaukipravo.ru/jour/article/view/219/224