Предательница. Глеб Дибернин. Глава 23⁠⁠

Глава 23. Возвращения прошлого

Это было обычное утро.
Чайник на плите, овсянка в кастрюле, прохладный свет скользил по плитке кухни. Алёна листала новости машинально, почти не читая. Внутри неё было тихо. Всё было… спокойно.

До того момента.

Сообщение пришло не сразу. Оно вкралось в экран, не как гром, а как тень от дерева, неожиданно упавшая на лицо.

«Привет. Я — скрипач. Помнишь меня?»

Она прочитала его трижды, прежде чем закрыть телефон. Слово «скрипач» вывело её из равновесия — не из-за него, а потому что она думала, что это имя давно выветрилось. Оказалось, нет. Оно просто тихо дремало, как забытый аккорд в старом зале.

Он не написал имени. Он знал, что она поймёт.

Алёна поставила чашку на подоконник и посмотрела в окно. Небо было серым, осень только входила в свои права, уже отобрав тепло у воздуха. И вдруг внутри стало прохладно, но не больно.

Скрипач. Тот, кто не бил и не кричал, но пронзал музыкой, взглядом, обещаниями, которых не давал словами.

Она вернулась в комнату. Михаил ещё спал, на щеке лёгкий след от подушки. Она смотрела на него, и в ней ничего не дрогнуло. Ни страх, ни желание спрятаться, ни вина.

Алёна вернулась на кухню, взяла телефон и прочитала сообщение снова. От даты и времени до последних букв.

«Привет. Я — скрипач. Помнишь меня?»

Секунды двадцать она держала палец над экраном, словно от этого зависело что-то великое. И наконец:

— «Помню. Что ты хочешь?»

Ответ пришёл почти мгновенно, словно он ждал, словно знал, что она прочтёт.

«Увидеться. Просто поговорить. Я в городе. На один день.»

Алёна поставила телефон на стол и медленно вдохнула. В этой тишине не было страха, была только пауза. В этой паузе жизнь снова стучалась, но теперь внутри дома, а не на пороге, как раньше.

Весь день в теле Алёны будто поселилась посторонняя дрожь — не тревога и не волнение, а скрытая энергия под кожей. Она продолжала жить: пылесосила, стирала полотенца, готовила обед с Михаилом — тушёные овощи, хлеб на закваске, чай с чабрецом. Разговаривали мало, но сегодня молчание стало гуще, насыщеннее.

Скрипач словно сидел в углу комнаты, не как дух прошлого, а как человек, чья музыка снова заиграла внутри — непрошено, но не случайно.

— Ты в порядке? — спросил Михаил за ужином, размешивая мёд в чае. Его взгляд, внимательный и спокойный, стал зеркалом, в котором она увидела: нет, не в порядке.

— Всё хорошо, — сказала она, не соврав, но и не открыв всей правды.

Алёна ждала, что «предательница» внутри поднимет голос, натянет кожу, толкнёт на привычную реакцию — сбежать или сгореть. Но внутри было пусто. В этой пустоте появилось странное достоинство, как будто впервые за годы она может выбрать не рефлекс, не привычку, а собственный выбор.

После ужина она закрылась в ванной, зажгла свечу, села на пол и обняла колени.

— Ну что, — сказала вслух, обращаясь к себе той, которая когда-то плакала ночами, ждала, надеялась, замирала от звонка. — Он вернулся. И что?

Ответа не было. Ни боли, ни ярости, ни срыва. Было лёгкое напряжение, как перед концертом. Не страх, а ожидание.

Алёна поняла, что этот вечер — её экзамен. Не для него, а для себя. Сможет ли остаться собой? Не превратится ли в тень того, кем была рядом со скрипачом? Не отдаст ли себя снова ради красивой мелодии?

Когда Михаил вышел из душа, она уже лежала в кровати с книгой. Телефон убрала подальше. Он лёг рядом, коснулся её плеча.

— Ты точно здесь?

— Я точно здесь, — ответила она и впервые за весь вечер улыбнулась.

Они договорились встретиться в кафе, в центре города во вторник в шестнадцать ноль-ноль. Не было банальных "как ты?", не было смайликов, и никаких надежд между строчек.
Он написал: "Хочешь — поговорим?"
Она ответила: "Хорошо." Вот и вся прилюдия.

Алёна пришла первой. Она сделала это не рано, а просто вовремя. И даже это было странно, раньше она всегда задерживалась, будто давала себе шанс сбежать.

Кафе было новое и светлое. Маленькие столики, не больше двух человек. В зале пахло кардамоном и свежей выпечкой. Она заказала фильтр-кофе и стакан воды.

Он вошёл без звука, и прошел в центр зала. Он не сразу заметил её, когда увидел то подошел осторожно, как будто боялся, что она может исчезнуть, если дотронуться или заговорить с ней не тем тоном.

— Привет.
— Привет.
— Ты... хорошо выглядишь.
— Спасибо.

Он сел напротив, при этом положил скрипичный футляр на пол, словно уговаривая самого себя, что это просто разговор и ничего больше.

Алёна смотрела на него спокойно. Когда-то его лицо было для неё географией страсти.
Теперь оно было просто лицом, которое стало старше, но было всё ещё красивым, но не больше.

— Ты действительно пришла, — сказал он.
— Я действительно пришла.

Пауза. Он смотрел на её руки. Когда-то он целовал их. Когда-то Алёна ими умоляла его остаться. Теперь это были просто руки. Лежащие на столе тёплые и уверенные руки женщины.

— Я не знал, как к тебе подступиться, — признался он.
— Я заметила.
— Я даже не знал, стоит ли.
— Но всё же решил.

Он кивнул. И в этом кивке угадывалась некая растерянность, как будто он всё ещё пытался играть музыку, но ноты уже были чужими.

Официант принёс ему чай. Он поблагодарил и засмотрелся в чашку.

— Я много думал, — начал он, и в этот момент Алёна поняла, что эта встреча была не для того, чтобы что-то начать, а чтобы дослушать.

Пока он говорил, в ней не было ни взлёта, ни падения. Её ровное дыхание даже испугало её. Она никак не реагировала. Не было возбуждения. Пульс ровный. Она встретилась с прошлым и не рухнула.

Он не умел говорить коротко. Когда-то она находила это чарующим, его голос был музыкой, словно играл скрипкой через паузы. Теперь она слушала, не замирая, не растворяясь. Алёна просто слушала, как взрослый человек слушает другого взрослого,
без мифа.

— Я жалею, — сказал он. В этих словах не было помпы, и не было трагедии. Он сказал это просто и тихо. Будто он снимал с себя признание, а не вешал на неё.

Алёна кивнула. Она сделала это не в знак прощения, а в знак того, что услышала.

— Тогда я не знал, чего хотел, — продолжил он, — Я думал, ты сильнее, чем ты есть.
Я думал, ты сама справишься с тем, что я ушёл. Я думал...

Он замолчал. Простое «я думал» вдруг стало таким тяжёлым, будто он не про Алёну говорил, а про себя. Он говорил про мальчика, спрятавшегося за талантом, про мужчину, который только учился говорить «извини».

— Когда ты ушёл, я не справилась, — сказала она.
Он вздрогнул, но не от упрёка, а от факта. Он впервые это услышал изнутри неё. Он удивился того, как она это сказала, не прозвучало не гнева, не жалобы.

— Я боялся. Боялся, что всё слишком серьёзно, что я стану не тем, кого ты увидела. Я не герой, Алёна. Я всегда был только музыкой, а ты смотрела на меня, как на смысл. Я не выдержал.

— Я не смотрю больше на мужчин, как на смысл, — тихо ответила она, — Но и на себя больше не как на пустоту.

Он не знал, что сказать. Она не ждала, что он скажет. Он вытащил из кармана мятую салфетку, вытер руки, как после сцены. Он был нервен, но не жалок.

— Я жалею, что не остался тогда. Я жалею, что испугался. Я жалею, что поломал что-то в тебе.

Она положила ладонь на стол, не к нему, не от него, а просто на стол. Ладонь выглядела как якорь, который она выбросила, чтобы остаться за столом, а не покинуть его как можно скорее.

— Это не ты поломал. Это я тогда ещё не знала, что цела. Ты был не причиной. Ты был просто... временем.

Он долго на неё смотрел, и в его взгляде было что-то большее, чем любовь. Там была тоска по упущенному будущему и уважение к женщине, которая из прошлого вышла живой.

— Я помню, как ты тогда играла пальцами по столу, — говорит он, будто между делом. — Музыка в тебе была своя. Такая, знаешь неритмичная, не под меня.

Он мягко улыбается, говоря это, почти нежно. Она нет. Он продолжает говорить. Это длится долго, то ли объясняясь, то ли наказывая себя вслух. Он говорил о себе, о концертах, о гастролях, о женщинах, мимолётных, как флажолеты. О своей тревоге, о бессонных ночах, о старом скрипичном ящике, который он всё ещё не может выкинуть. Он надеется, что чем больше скажет, тем больше искупит.

Алёна не перебивает. Она слушает, кивает, не улыбается, не уходит. Она просто прямо сидит, и размеренно дышит, словно внутри неё работает метроном, а не сердце.

— А ты? — наконец спрашивает он, — Ты меня вспоминала?

Она чуть сжимает пальцы на коленях, не от волнения, а от желания не врать.

— Да.
— Когда?
— Когда болело. Когда хотелось снова сбежать. Когда казалось, что ты был не мужчиной, а чем-то важным, что я потеряла.

Он опускает взгляд, и потом поднимает. Он внезапно замолчал.

— А сейчас? — спросил он тихо с надеждой.
— Сейчас... я слушаю тебя.
— И?
— И всё.

Он не знает, как жить в этой ясности. Не знает, как говорить с женщиной, которая не требует, не кричит, не плачет, и которая не просит объяснений. Эта женщина уже не в прошлом, она другая.

— Ты изменилась.
— Нет. Я просто вышла из иллюзий.
— А я всё ещё в них, да?
— Ты всё ещё думаешь, что я хочу вернуть то, что между нами было, а я просто здесь.

Наступила тишина, опустившаяся между ними, как занавес после концерта. Он смотрит на неё, как музыкант на партитуру, которую когда-то забыл. Она смотрит на него, как человек, пришедший проститься, но уже простивший.

И в этом было равновесие. Тишина стала самой сильной музыкой, которую они когда-либо делили.

— А если бы… — он запнулся, провёл пальцами по скатерти, — если бы всё было иначе?
Алёна смотрела на его руку. Она вспоминала  тонкие пальцы, крепкие суставы, чуть вспухшие от лет игры. Руки, которыми он касался струн, женщин. Он касался ими её и отпускал, всегда отпускал.

— Иначе?
— Да. Если бы я тогда не был трусом. Если бы я… не убежал.
— Но ты убежал, — спокойно сказала она.

Он сглотнул и снова отвёл взгляд. Он сделал это снова.
— Я не спал тогда ночами. Я вспоминал тебя. Я слышал, как ты говоришь мне «остановись», а я всё равно уезжал.

Алёна вздохнула тихо, почти ласково.
— Потому что ты не мог остаться. Потому что ты не был готов к женщине, которая не растворится в тебе.

Он молчал.
Потом, почти шепотом:
— А сейчас… сейчас я готов.
— К чему?
— К нам. К началу. К тому, чтобы быть рядом, не исчезать. Чтобы слушать тебя. Чтобы просто быть.

Он поднял глаза. И вдруг, в этом взгляде, впервые за весь вечер, не было привычной самоуверенности артиста, была только уязвимость. Живая. Настоящая.

— Дай мне второй шанс, — сказал он. — Один. Последний.

И время замерло. Замерло всё вокруг. Шум кафе, звуки ложек, дыхание официантки за спиной исчезло всё. Остались только они. Двое. Слишком взрослые для иллюзий. Слишком живые, чтобы снова умирать от старых ран.

Алёна смотрела в его глаза. Она смотрела долго. Она делала это не из сомнений, а из уважения к моменту. Она не испытывала боли, не испытывала гнева, не испытывала влечения. Она испытывала лишь ясность. Алёна знала, сейчас её слово будет последним.
Именно оно поставит точку или многоточие, только не в их истории, а в её собственной.

Алёна откинулась на спинку стула, провела пальцем по чашке с остывшим чаем. В его глазах явно читалось напряжённое ожидание и надежда. Такая знакомая, незрелая надежда. Ей было жаль, но только не его, а себя, ту, что когда-то поверила, что быть женщиной значит ждать, гореть в чьих-то руках и исчезать, когда мужчина уходит.

— Ты был вспышкой, — сказала она, медленно. Без злости.
Он прищурился.
— Что?..
— Яркой. Красивой. Непредсказуемой. Той, которая ослепляет.
— Но ты ведь тогда…
— Да, — кивнула. — Тогда мне казалось, что это и есть любовь. Ослепление. Падение. Жар.
Она посмотрела на него спокойно, без обвинения.
— Но теперь… я, уже пламя.

Он замер, казалось, хотел что-то сказать, но остановился.
— Пламя?..
— Да. — её голос стал тише, но твёрже, — Я не гожусь больше для вспышек. Я живу. Грею. Слушаю. И слушаю себя, а ты не часть этой тишины.

Он отвёл взгляд. Его пальцы снова начали беспокойно стучать по столу, как будто скрипка вот-вот должна была появиться в его руках, как щит, как способ спрятаться, но музыка не спасала теперь.

— Прости, — сказала она. И в первый раз это слово не было жертвой. Это было прощение.
Он медленно кивнул.
— Значит, всё?
— Всё было. Теперь уже другое. И мы другие.

Она уверенно встала. На выходе он окликнул её.
— А он… он заслужил это твоё «пламя»?

Алёна остановилась и обернулась.
— Он не просил. Он просто не боялся остаться рядом, когда оно загорелось.

Алёна вышла из кафе без театра, без драмы и без огня, но с настоящим теплом.

Предательница. Глеб Диберин. Глава 1
Предательница. Глеб Диберин. Глава 2
Предательница. Глеб Диберин. Глава 3
Предательница. Глеб Диберин. Глава 4
Предательница. Глеб Диберин. Глава 5
Предательница. Глеб Диберин. Глава 6
Предательница. Глеб Диберин. Глава 7
Предательница. Глеб Диберин. Глава 8
Предательница. Глеб Диберин. Глава 9
Предательница. Глеб Диберин. Глава 10
Предательница. Глеб Диберин. Глава 11
Предательница. Глеб Диберин. Глава 12
Предательница. Глеб Диберин. Глава 13
Предательница. Глеб Диберин. Глава 14
Предательница. Глеб Диберин. Глава 15
Предательница. Глеб Диберин. Глава 16
Предательница. Глеб Диберин. Глава 17
Предательница. Глеб Диберин. Глава 18
Предательница. Глеб Диберин. Глава 19
Предательница. Глеб Дибернин. Глава 20
Предательница. Глеб Дибернин. Глава 21
Предательница. Глеб Дибернин. Глава 22

Глеб Дибернин. Предательница.