Порноактёр: назад в СССР. Глава вторая
Сроду не падал в обморок (тот злополучный нокаут считать не будем), а тут вот оно как. Хорошо, хоть быстро оклемался. Открываю глаза, снова вижу встревоженные лица ребят.
- Не надо его сейчас шельмовать, Владилен Львович, - говорит курносенькая. – Матвеев едва не утонул, его нужно отвести в медицинский кабинет.
Владилен Львович что-то отвечает, но я его не слушаю. «Денис», «Матвеев», подростки на берегу, мое худое мальчишеское тело в красных плавках… Постепенно картина начинает складываться в голове, но поверить в нее все еще не могу.
Неужели такое возможно? Неужели я … попаданец?
Что такое попаданец я прекрасно знаю, хоть и профессия, казалось бы, не располагает. В перерывах между съемками на студии Splashes of love, я любил почитывать книжки в ярких обложках, в которых главные герои отправлялись в прошлое. Кропотливо объясняли Сталину, как выиграть войну; в теле Столыпина предотвращали революцию в Российской империи; строили магическую империю в каком-нибудь фэнтезийном мире. Наивность, конечно, но мне нравилось. Легкое, непринужденное чтение, не грузящее мозг.
На студии меня прозвали «Книгочей», и я втайне этим прозвищем гордился. Когда широко распространился Интернет, бумажными книгами я пользоваться перестал, перешел на «электронку», затем стал читать на специальных сайтах, покупая свежие проды за небольшую плату. Одно время, как ни смешно звучит, подумывал сам сочинить что-нибудь эдакое, но так и не собрался.
А теперь вот и сам – попал. Но вот вопрос – куда именно?
- Шевели ногами, Денис! – кричит кто-то на ухо. – Анна Андреевна, может, нам понести его?
Девчонки смеются, мне становится обидно. Разлепив спекшиеся губы говорю, поражаясь звучанию своего голоса – звонкого, мальчишеского, едва тронутого начавшимся пубертатом:
- Не надо, ребята, я сам!
Звук моего голоса окончательно убеждает меня, что я попал. Нет больше Сергея Савина, 42-летнего актера горячего кино из 21 века! Нету! Был, да весь вышел. А вот кто я теперь – еще предстоит разобраться.
Ребята отпускают меня, я плетусь по песку за компанией в разноцветных плавках, купальниках. Обо мне как-то быстро забывают. Мальчишки и девчонки разговаривают, смеются. Я не особо прислушиваюсь, но некоторые слова, словно гвозди, врезаются в мозг. «Вожатые», «лагерь», «смена», «столовая», «зарница», «пионер».
Несмотря на двойную «ушибленность» - сначала я «по-королевски» умер от остановки сердца, а затем еще и утонул в другом теле – начинаю понимать, куда меня занесло.
Скорее всего, это Союз Советских Социалистических республик. Судя по крою плавок и купальников, на дворе середина 70-х, вряд ли чтобы позже.
По всей видимости, я в пионерском лагере. Рядом с лагерем – теплое море с песчаным пляжем. Неужели я в «Артеке»?
Советский Союз я застал в возрасте совершения пеших прогулок под столом, и в пионерском лагере мне побывать не довелось. Что помню: бесконечные съезды по телевизору, выступления круглолицего дяденьки со смешным пятном на лбу. «Меченый» — с ненавистью называл его отец.
Кроме «Меченого» по телевизору иногда показывали другого дяденьку — с седыми волосами, приятным русским лицом и без двух пальцев на одной руке.
Этого, седовласого приятного дяденьку, очень любила моя мама, да и отец относился к нему с пиететом.
— Только Ельцин спасет Россию, — любил повторять батя.
Съезды по телевизору, выступления «Меченого» и «Беспалого» были мне, семилетнему мальцу, ужасно скучны. Я с нетерпением ждал, когда дядьки закончат орать друг на друга, обсуждая всякую чепуху вроде развала страны, сепаратистов и голодающих, и по телеку начнется мамин любимый сериал про Гонсало и Мерседес. А еще лучше — мультики. В основном — советские типа «Ну, погоди!», «Котенок по имени Гаф». Но иногда показывали и американские — «Утиные истории», «Спасатели», «Аладдин». И, честно признаюсь, их я любил гораздо больше.
Ну, а потом… Потом танк выстрелил в Белый дом, и началась веселуха. Отец потерял работу, бросил нас с матерью. Мать кое-как сводила концы с концами, работая учительницей. Иной раз бывали дни, когда у нас из еды были только огромные, похожие на дирижабли, желто-бурые огурцы — их мать покупала на рынке у метро. Семена в огурцах больше напоминали арбузные косточки. Мать эти огурцы чистила, нарезала в тарелку, поливала маслом, посыпала солью.
И, подавая мне, школьнику, это блюдо, умудрялась хвалить все того же беспалого Ельцина и ругать коммунистов.
— Не дай Бог, опять придут к власти, — говорила она. — Доведут страну до ручки.
Я молча ел огурцы-дирижабли и помалкивал. Спорить с матерью было бесполезно, хотя уже тогда, в возрасте тринадцати лет, я живо интересовался историей Советского союза и считал, что эта страна заслуживала большего, нежели бесславный развал. СССР представлялся мне эдакой Атлантидой, населенной мечтавшими о светлом будущем для всех атлантами. И точно также как Атлантида погрузившейся на дно.
— Денис, как ты?
Я поднимаю глаза на рыжего курносого мальчишку. Он похож на Рона Уизли из «Гарри Поттера», но только низенький, мне по плечо.
На парнишке — салатового цвета сатиновые трусы «семейного типа». Кожа на плечах облупилась, но почти не загорела — это да, к рыжим загар не пристает.
«Коля Ларионов».
Ого, а что это?! Почему я знаю имя этого мальчишки, откуда его имя в моей голове? И тут же понимаю — это память Дениски Матвеева, утонувшего в море и невольно уступившего свое тело попаданцу, то есть, мне. Как бы хотелось, чтобы имя рыжего «Уизли» было не единственным, что записано в моей нынешней подкорке! Давай, Денис, давай, пацан! Работай! Поставляй мне информацию, необходимую для выживания на новом месте.
— Да вроде норм, — отзываюсь я, пытаясь как—то «закосить» под подростка.
Это трудно, ведь подростком я был двадцать пять лет назад, а последние лет пятнадцать мое общение с лицами моего теперешнего возраста ограничивалось разве что ответом «Не курю» на просьбу у метро дать сигаретку.
— Норм? — Коля удивленно поднимает светлые брови, едва заметные на веснушчатом обгорелом лице.
— Ну, нормально, — спешу поправиться я.
Коля смотрит искоса, отчего мне становится неуютно.
— А чего ты вообще в море полез?
Вот ведь привязался Уизли как банный лист! С другой стороны, он может быть мне полезным в плане освоения на новом месте.
— Да так, — отвечаю я. — Хотел раковину достать с жемчужиной.
— Ну ты даешь!
Рыжий хохочет так, что идущие немного впереди ребята и вожатые оборачиваются на нас.
— Кажется, Матвееву полегчало, Владилен Львович, — сообщает вожатому высокая пионерка в цветастом хлопковом купальнике.
— Это хорошо, — Владилен, идущий рядом со своей симпатичной курносенькой коллегой Анной Андреевной, кивает мне через плечо. — Но после обеда все равно зайди в медкабинет.
— Ладно, Владилен … Львович, — отзываюсь я, все еще поражаясь тонкому и звонкому звучанию своего голоса.
Коля продолжает идти рядом со мной, загребая пальцами песок.
— Кстати, когда Крапивина вернешь? — вспоминает он.
Я не сразу понимаю, о чем он. К счастью, память покойного мальца Дениски вовремя подсказывает: Уизли имеет в виду книжку «Тень каравеллы». На обложке — двое мальчишек. Один, пониже ростом, — в рыцарских латах желтого цвета. В руках у юного рыцаря щит и меч. Втором мальчик — в простой матроске, но в руках у него есть щит.
Меня в моей прошлой жизни не зря прозвали Книгочеем. Эту книгу я отлично знаю, неоднократно брал ее в библиотеке и перечитывал от корки до корки.
И я отлично помню год, в который эта книга была издана — 1973 год. Получается, сейчас, как минимум, начало 70—х. Уже неплохо. Молодец, рыжий Уизли, услужил.
— Сегодня верну, — отзываюсь я.
— Ночью, что ли, читал? — удивляется Коля. — У кого фонарик брал?
— У Кати Бакадзе.
И опять спасибо тебе, Дениска, за память.
— Зыко, — кивает Колька. — Она мне тоже даёт. Мировая девчонка, правда?
Для моего уха, прибывшего из 21 века, тирады Кольки прозвучали довольно пошло. Однако рыжий не улыбается.
Я, ни разу в глаза не видавший эту Катю Бакадзе, не отвечаю, думая над словечком «зыко». Что это означает? Похоже, что—то вроде «клево» или «круто». Надо запомнить.
— Ну, и как тебе книжка?
— Зыко, — вполне искренне отвечаю я.
Пляж, по которому мы все это время идем, упирается в белоснежное четырехэтажное здание, распахнувшее навстречу морю стеклянные окна—витражи. На торцевой стены окон нет, вместо них — большая цветная фреска, изображающая пионеров.
Здание по архитектуре напоминает морской лайнер, — я невольно любуюсь им, щурясь от отражающегося в витражах солнца.
Память Дениса включается, вознаграждая меня порцией ценнейшей информации. Я вовсе не в «Артеке», нет.
Я — во «Всероссийском ордена „Знак Почёта“ пионерском лагере ЦК ВЛКСМ „Орлёнок“». А прямо передо мной — лагерь «Звездный», один из четырех круглогодичных лагерей «Орленка».
Внутри, за двустворчатыми стеклянными дверьми — просторный холл, в центре которого разместился огромный бюст Ленина. Неподалеку от бюста под присмотром Владимира Ильича сидят на красных диванчиках несколько пионеров и пионерок. Кто—то читает, кто—то играет в шахматы, кто—то удобно прикорнул и вроде бы спит. На нас никто внимания не обращает — ну, вернулась с моря очередная группа пионеров, делов—то.
— Десятый отряд, переодеваемся, моем руки — и на обед! — приказывает Владилен.
Наши вожатые исчезают в одном из коридоров. Ребята начинают подниматься по широкой лестнице. Я следую за ними, стараясь держаться рядом с Колькой Ларионовым.
Мы поднимаемся на третий этаж. Здесь тоже присутствует холл, но он значительно меньше. Я сразу понимаю, куда подевалось пространство: от лестницы вдоль стены в обе стороны разбегается шеренга деревянных дверей, окрашенных белой эмалью. На каждой двери табличка: «205», «206» и так далее.
Логично: первый этаж лагеря нежилой, отчет комнат идет со второго этажа.
«217» — высвечивается в голове цифра. Ага.
Вслед за Колькой и еще несколькими пацанами вхожу в комнату. Здесь — двухэтажные металлические кровати — белоснежные, как и многое в лагере.
Новая подсказка со стороны Денискиной памяти вызывает у меня некоторую досаду: мое место —верхнее, да к тому же, далеко от окна. Со времен армейской службы я усвоил, что такие места достаются хлипким ребятам. Ну, да ничего, позднее разберемся.
С большим интересом лезу в «свою» тумбочку. Что там у Дениски? Гм, негусто. На верхней полочке — пара аккуратно сложенных футболок, рядом трусы — три штуки. Есть также четыре пары хлопчатобумажных носков: одна пара — белые, но несколько пожелтевшие на пятках, другие — черные.
На нижней полке — аккуратно сложенная форма «Орленка». Белая рубашка, небесно—голубые штаны. Здесь же какие—то брюки – вроде как от школьной формы и затрапезного вида серая рубашка. Стопочку одежды венчает пионерский галстук — будто цветок расцвел.
— Чего ковыряешься?
Оборачиваюсь. Рыжий Уизли… то есть тьфу! — Ларионов Колька. Уже успел переодеться в синие шорты и рубаху — почти такую же рыжую, как его волосы.
— Успею, — бурчу я.
— Книгу давай.
В тумбочке я книгу не видел, но даже без подсказки Денискиной памяти догадываюсь, где она. Лезу под подушку на втором «этаже» — там «Тень каравеллы» и фонарик на три батарейки. Внушительный агрегат! Такой можно и вместо биты использовать.
— Держи.
Колька берет книгу, идет к своей кровати, также расположенной не у окна и под потолком.
Я роюсь в тумбочке, думая, что же мне надеть в столовку. Вариантов немного, — собственно говоря, их всего два. Сообразив, что форму «Орленка», очевидно, надевают по торжественным случаям, вынимаю штаны и рубашку от школьной формы.
— Салют дефективным!
Оборачиваюсь. У кровати, положив руки на мою постель, застыл высокий и с виду довольно крепкий парнишка лет шестнадцати. Лицо красивое до слащавости, но обильно покрыто красными прыщами. Левый глаз слегка косит, волосы несколько длиннее, чем у встреченных мной к этому моменту ребят. На парне — штаны, очень похожие на джинсы, а также добротная клетчатая рубаха.
«Анастас Швабрин», — «вспоминаю» я.
— Слыхал, ты чуть не отправился рыб кормить, мастер спорта по плаванию, — ухмыляясь, говорит Анастас.
Ни нахальная фраза эта, ни развязный тон, с которым она произнесена, мне совсем не нравятся. В своем мире я мигом призвал бы сопляка к ответу, но здесь, в 70-е годы, в советском пионерлагере, мне необходимо быть максимально осторожным. Проблемы мне не нужны, как говорят герои голливудских фильмов.
Быстро переодеваюсь. Неприятно, конечно, разоблачаться на виду у косоглазого, но раздевалок я здесь не заметил, так что мой опыт актера специфического кино, начисто лишивший меня стыдливости, в кои—то веки пригождается.
— Идем, — подскакивает Колька.
Я следую за Ларионовым. Швабрин Кольку легко пропускает, отстраняясь, когда же я пытаюсь протиснуться мимо, утыкаюсь в крепкую грудную клетку пацана. Косоглазый нагло скалится, наклонившись надо мной. Ах ты ж длинновязый засранец! Не думал, что в пионерском лагере есть дедовщина. Впрочем, наверняка она есть везде, где есть слабые и сильные. Я, получается, здесь слабый. Эх, мне бы мое тело, тело Сергея Савина, пусть даже в возрасте пятнадцати лет! Заставил бы ублюдка зубы с пола собирать.
— Да ладно, Анастас, чего ты, пропусти его, — заискивающе говорит Колька.
Швабрин, все так же ухмыляясь, отстраняется. Я прохожу мимо, ощущая стойкое желание вмазать по глумливой физиономии. Но — нельзя. Надо понять, что и как, осмотреться. Косоглазый от меня не уйдет, с ним еще будет разговор…
Мы с Колькой спускаемся по широким белоснежным ступенькам, входим в столовую — и я тут же забываю про нахальное поведение Анастаса. Мать честная, какой запах! В своем мире я был человеком не самым бедным, мне доводилось бывать и в «Праге», и в «Пушкине», и в других престижных ресторанах Москвы. Посещал и «заведения общественного питания» за границей — в Таиланде, в Турции, даже в Италии.
Но никогда мой аппетит не превращался в столь свирепого зверя, как здесь! Хотя, может, это только после смерти так хочется есть?
Столовая «Орленка» — это просторный зал с высокими потолками, заставленный длинными столами, покрытыми белыми скатертями. За столами уже полно ребят — стоит гул голосов, звенят ложки.
Воздух густой, теплый и, как говорил мой дед, нажористый. Пахнет чем-то таким домашним, сытным, от чего сразу текут слюнки.
Колька ведет меня к нашему отрядному столу. Ребята уже расселись. Свободных мест всего два. Рыжий плюхается рядом с чернявеньким носатым парнишкой в оранжевой футболке. «Грузин, армянин или азербайджанец», — думаю я.
Мне остается место рядом с полной краснолицей девицей в серой блузе. Я жду, когда память Дениски Матвеева подскажет имя толстухи, но — тщетно. Девица, не глядя на меня, поглощает из тарелки борщ.
Я опускаюсь на стул рядом с толстухой. Прямо передо мной дымится белоснежная кастрюля борща. Сбоку — еще одна кастрюля, с тушеной капустой, чуть поодаль желтеет горка творожной запеканки. Есть и картофельное пюре, и котлеты — только поодаль от меня. Н-да, не жалеет советское государство денег на питание подрастающего поколения! Конечно, это «Орленок» — всероссийский детский лагерь… Но все же, но все же.
Ребята увлеченно едят, и я, не намеренный отставать, беру половник из кастрюли и наливаю себе борща — до краев.
Читать дальше можно здесь: https://author.today/work/570941
Кто есть на Автор Тудей, прошу поддержать начинание старого пикабушника лайками - там это нереально важно.
