Ползун (1)⁠⁠

Антон осторожно принял из рук жены тарелку, исходящую паром, с удовольствием зачерпнул густого рубинового борща. Люда готовила отлично не в пример его матери, у которой все супы варились по принципу «щи – хоть портянки полощи». И это тоже стало камнем преткновения в ее отношениях с невесткой.

- Все жирное, нажористое, – ворчала мать. – Людмиле не мешало бы хоть немного почитать на тему здорового питания.

Антон старался сдерживаться в такие моменты, старательно поджимая губы, и радовался, что сама Люда никогда не обижалась на свекровь, легко и весело переводила все в необидные шутки.

- А Катюха чего, с осени закормленная? – спросил он, дуя на борщ.

Дочь к ужину не вышла, и Люда не поставила для нее тарелку.

- А! – махнула рукой жена. – Переходный возраст! Влюбилась, может. Заперлась в своей комнате, как из школы пришла, сказала, не голодная.

После ужина Антон подошел к двери Катиной комнаты, деликатно постучал согнутым пальцем по косяку:

- Эй! Дщерь! Тебя тут дожидается кастрюля борща!

Скрипнул диван, послышалось тихое бормотание, но дверь так и не открылась. На заднем фоне еле слышно играла музыка – ему показалось, что-то заунывное, вроде церковного хорала. Антон снова занес руку, чтобы постучать, но тут же передумал. Люда скорее всего права, пятнадцать лет – самый тот возраст, когда любая ерунда воспринимается, как трагедия. Последнее время дочь стала молчаливой и необычно тихой, подолгу сидела в ванной, перестала приводить подруг. И сколько он ни пытался вывести ее на разговор, отводила глаза и бормотала: «Все нормально, пап».

В гостиной Антон щелкнул пультом, упал в плюшевые объятия бежевого дивана.

- Мама твоя приходила сегодня, – сказала Люда, присаживаясь рядом с тарелкой порезанной хурмы.

- Ммм, и что..?

- Без звонка, без ничего. Начала рыться в твоих вещах, сказала, что я плохо стираю и глажу, и ей срочно нужно все перестирать и перегладить.

- Господи боже…

- Да я рукой махнула – ради бога, стирайте, мама, и гладьте на здоровье. На прощанье она сказала, что я испортила тебе жизнь. Я чуть не добавила «и забрала его лучшие годы»!

Люда беззлобно рассмеялась, и Антон приобнял ее за плечи. Он был благодарен, что жена не умножала эти склоки и гасила любые скандалы на корню – у нее был необыкновенно легкий характер. Она, как мультяшная фея, все в его жизни делала простым и беззаботным. Незаметновела хозяйство без надрыва в духе «я все тут одна делаю!»; неплохо зарабатывала, ведя бухгалтерию нескольких небольших фирмочек; гасила скандалы с его матерью, обладательницей тяжелого неуживчивого характера. Единственное, что Людмила не прощала свекрови – это ее попытки приобщить Катю к религии. Жена была сторонницей осознанного выбора и считала, что воцерквиться можно только в зрелом возрасте, поняв и испытав многое в жизни. Мать Антона же выполняла все положенные ритуалы: постилась, причащалась, ходила каждую неделю в храм и проедала плешь и сыну, и невестке, обещая все кары небесные для них, безбожников. Антон верил вяло, без искренней погруженности в религию. Все, что делало его счастливым, было здесь, в небольшой трехкомнатной хрущевке с крошечной ванной и тесной кухней, а не где-то там, в недосягаемых небесах.

К дочери он был сильно привязан, жену просто обожал и нешуточно ревновал ее, ибо к покладистому характеру Люды прилагалась еще и яркая внешность заметной красавицы. Иногда Антон жалел, что дочка не пошла внешностью в маму, а была его точной копией – с носом уточкой и простым скуластым лицом среднего россиянина.

- Слушай, чего с Катюхой-то?

- Пока она была в школе, я потихоньку посмотрела в ее комнате… Никаких пакетиков с каким-нибудь дерьмом. В компе пошарила, переписки с подругами посмотрела – обычная подростковая болтовня, мальчика какого-то новенького они все обсуждают. Я тебе говорю, влюбилась!

- Ну, может быть… – Антон взял кусок хурмы, и рот его наполнился сладким тягучим соком. – Слушай, елку может пора убрать? Середина января все же.

***

Проснулся Антон без будильника в темноте, и не сразу понял, что его разбудило. С кухни доносилось звяканье и бормотание, и он, посмотрев на мирно посапывающую жену, поднялся и спустил ноги на пол. Прошел по маленькому коридорчику на кухню, увидел Катю, сидящую в пижамной маечке и трусиках на табуретке. Она, сложив руки на столе, раздирала предплечья ногтями и бормотала:

- У меня слишком плотное тело. Жесткое тело! Я должна быть помягче! Я жесткая!

Локтем Катя задевала сахарницу, в горле которой болталась и звякала серебряная ложечка.

- Катюня… - пробормотал Антон, которого прошиб холодный пот.

Дочь повернулась к нему:

- Я жесткая, ты что, не видишь?! Ползун! Ему не нравится!

Она схватила сахарницу и сунула в рот полную ложку сахарного песка. Потом еще и еще, крупинки посыпались на пол. Сзади послышались шаги, Антон обернулся – на Катю смотрела огромными, расширенными от ужаса глазами жена.

Утром никто из них не пошел на работу. Бледная Люда варила кофе, он сидел за столом, крутя пустую чашку. Катя все еще спала – жена напоила ее успокоительным после того, как перебинтовала вдрызг расцарапанные руки.

- Это уже ни хрена не спишешь на подростковый возраст, – угрюмо сказал Антон.

Люда ловко подхватила с огня турку, в которой поднималась плотная ароматная пена:

- Мы покажем ее врачу.

- Если она согласится пойти в психушку.

- Мы можем никуда ее пока не тащить, а пригласить спеца на дом. У нас сотрудница одна есть, Тамара. У нее дочь в медицинской сфере работает, у той куча полезных знакомств. Думаю, порекомендует кого-то дельного и не слишком болтливого.

Катя проснулась жутко голодной и очень удивилась, когда увидела свои забинтованные руки. Люда обтекаемо, без подробностей рассказала дочери, что та травмировалась во сне и у нее случилось что-то вроде небольшого приступа летаргии. Дочь это развеселило:

- Боже, я что, ходила во сне? Вот это жесть! А лбом об стену не стучала?

Жена Антона связалась со своей знакомой и после серии перекрестных звонков договорилась о визите практикующего психиатра с двадцатилетним опытом. Катя совершенно не возражала против визита врача – ситуация с летаргией ей казалась забавной и совсем не опасной. Но когда Антон сказал, что в школу она временно ходить не будет, в глазах ее промелькнула тревога:

- Что, так все плохо? Что я, блин, наделала ночью?!

В отсутствие жены и дочери Антон обыскал детскую, особенно внимательно осматривая все мелкие пакеты и сомнительные свертки. Ничего, хоть сколько-нибудь похожего на запрещенку, не нашел. Полистал скетч-бук – дочь неплохо рисовала – обычные для подростка сюжеты с котами, собаками и большеглазыми девочками.

В верхнем отделении шкафа, за стопкой маек и домашней одежды он обнаружил обувную коробку, наполненную детскими игрушками, которые были Кате давно не по возрасту: погремушки, фигурки животных из плюша, была даже резиновая уточка для ванной. Бок одного плюшевого голубого слоненка был запачкан засохшей глиной. И хотя ничего не было странного в том, что дочь хранила игрушки из далекого детства, Антону показалось это странным. Он показал коробку жене тайком от дочери, и та, покрутив погремушку, сказала, что это не Катины вещи:

- Я все ее погремушки выкинула давно или раздала, а такие плюшевые и не покупала никогда, Катя их не особо любила.

Она вынула игрушки из коробки, внимательно осмотрела каждую и у плюшевой свинки поковыряла ногтем крошечную дырку в задней части. Засунула палец внутрь, покопалась в синтепоновых внутренностях, вынула крошечную записку, на которой аккуратным Катиным почерком была написано – «Мальчик в зеленой коляске в парке. Почти не плакал». Они прощупали и потрясли остальные игрушки, но больше ничего не нашли. Люда потрогала дно коробки, поддела картон сбоку и вытащила плотно уложенный лист, под которым оказалось еще несколько записок. Антон взял парочку, прочитал: «Девочка во дворе, голубой сарафанчик, орала как резаная», «Толстая некрасивая девочка, вцепилась, еле вырвала».

- Елки-палки, она что, отнимала у детей эти игрушки? – проговорила Люда, посмотрев на него большими испуганными глазами.

Коробку они положили обратно в шкаф и ничего не сказали Кате. Последующие несколько дней прошли спокойно – дочка больше не чудила, не вредила себе и с удовольствием ходила по кино и кафешкам, куда ее водили родители. Антон с Людой решили развлекать Катю и приносить ей позитивные эмоции, как советовали многочисленные статьи по психологии подростков в сети.

***

Психиатр, которого нарекомендовала знакомая, оказался по-голливудски красивым мужчиной средних лет, одетый не без щегольства.

- Гордеев, – сухо поздоровался он.

Гордеев внимательно выслушал рассказ Люды об ужасной ночи и коробке с игрушками, не выразив ни единой эмоции.

- Вы уже надумали себя наверняка всего, – кивнул он.

- Конечно, доктор! А вы бы как реагировали? – со слезами в голосе ответила Люда.

- Симптоматика конечно настораживающая, но у подростков такое может быть и без серьезных диагнозов. Гормональная буря, перенапряжение по учебе… В общем, паниковать пока рано.

Гордеев постучался к Кате, и услышав слабое «да», вошел. Люда хотела было подслушать, прислонив ухо к двери, но Антон утащил ее на кухню, сделав страшные глаза.

Психиатр вышел минут через сорок, подсел к ним, разложив свои записи на столе.

- В общем и целом диагноз я пока поставить не могу, надеюсь, вы это понимаете. Окончательные выводы можно будет сделать в стационаре, куда я вам настоятельно рекомендую определить девочку. Из того, что мне сильно не понравилось – она продолжает твердить о ползуне, и для того, чтобы понять, является ли ползун полноценной галлюцинацией, необходимо наблюдение в больнице. Кроме того, есть небольшие проявления дурашливости, не свойственной ее возрасту, что дает возможность думать о…

В голове Антона зашумело, и он с трудом ухватывал отдельные фразы психиатра – «гебефеническая симптоматика», «продуктивные расстройства», «амбивалентность».

- Мы должны отдать ее в психушку? – упавшим тоном спросил он.

- Я бы не стал так называть стационар, но да, именно это вам и нужно сделать, – кивнул Гордеев.

- Нет, нет, - вырвалось у Антона, и он посмотрел в испуганные, расширенные глаза жены. – Ей же всего пятнадцать. Как она там будет одна, среди всех этих психов! Да и потом, вы же не уверены, что она… сумасшедшая.

- Да, я не уверен на сто процентов в наличии серьезной психопатологии.

- Тогда, может быть, это как-то можно вылечить дома? – промямлила Люда.

Антон поразился, какой жалкой и пришибленной выглядела жена – куда делась ее железобетонная твердость и спокойная уверенность!

- Затруднительно. Я бы сказал – невозможно, – отрезал Гордеев.

- Нет, – решительно произнес Антон. – Мы не отдадим ее в дурдом. Нашу девочку… В дурдом!

- Что ж… Это ваше решение. Пока рекомендую понаблюдать за дочерью, снизить все учебные нагрузки, по возможности – взять больничный. Записывайте все, что вам покажется странным и тревожным, особенно если она вдруг изменит свои обычные вкусы, привычки и образ действия. Следите за сном – как быстро на засыпает, сколько спит. Пока я вам пропишу вот это… – Гордеев вынул из своей сумки листочек с ручкой и принялся строчить на нем мелким почерком. – Эти препараты – не антипсихотики, не являются серьезными лекарствами, требующими приема под наблюдением врача. Снизит тревожность, мягко расслабит, но не более. В общем, смотрите, будьте начеку, если что – звоните мне. Ну, или в скорую, если симптомы станут угрожающими.

***

От школы они Катю освободили, следуя совету психиатра не нагружать девочку учебой. Антон ожидал, что ее это испугает и дочь только уверится в наличии у нее серьезных проблем с головой. Но Катя обрадовалась неожиданным каникулам, снова начала болтать с подругами по телефону, смотрела сериалы и гуляла по торговым центрам с матерью, выпрашивая себе все новые и новые обновы. Рисовала в скетч буке, который Антон иногда просматривал, но не находил ничего тревожного. Рисунки были милыми – кавайные кошечки с румянцем на пухлых щеках, толстолапые щенки и большеглазые жабы с неизменной подписью «Это среда, мои чюваки». Антон взял административный, Люда, как основной добытчик, продолжила ходить на работу.

Так прошло пару недель, и жена начала поговаривать о возвращении дочери в школу:

- Она так сильно отстанет. Я говорила ей делать домашку хотя бы, но она забила на все.

- Ну еще бы, – усмехнулся Антон. – Ты б на ее месте что предпочла – с подружками встретиться или корпеть над алгеброй?

- Я любила учиться, – странным напряженным голосом сказала жена. – Всегда много читала.

- Да ладно, все подростки одинаковые. Все ж давай еще недельку подождем, и если все будет хорошо, то будем считать, что у Кати был странный эпизод летаргии, помноженный на замотанность по учебе.

Позвонила мать, и Антон позорно прокололся – когда она спросила про Катю, вскользь произнес «ну вот когда в школу вернется..!» Сказал, замер и едва не застонал от досады.

- Что значит вернется? – сделала стойку мать. – А сейчас она что, не учится?!

- Каникулы же, мам, – нагло соврал Антон, надеясь, что мать уже не помнит, когда в школе наступают каникулы.

- Что? Какие еще каникулы в конце января? Ты меня что, за дуру держишь?!

Антону пришлось рассказать о случившемся, значительно смягчив краски и о многом умолчав. По его словам выходило, что Катя стала ходить и разговаривать во сне.

- Вот я так и знала! Так и знала! – взвилась мать. – Это вам за то, что безбожники! А Людка твоя..! Чертиха в юбке! Это вам за нее кара!

Антон закатил глаза и попытался свернуть разговор, но мать уже было не остановить. Она сыпала оскорблениями и проклятиями, сулила им всем скорую смерть, жалела Катю, которую угораздило родиться у таких ни к чему не годных родителей. В конце концов она выторговала у Антона обещание сводить внучку в церковь. Антон знал, что походы в храм доставляли Кате удовольствие – но вовсе не потому, что дочь сильно веровала, просто ей нравилось золото окладов, благостная гулкая тишина, вся эта атмосфера мистической таинственности. Поэтому он решил не препятствовать, но резко сказал матери, что он пойдет вместе с ними и это не обсуждается.

***

В храм собирались тайком от Люды – дочь подхватила игру в конспирацию. Отправились к вечерне, хотя мать Антона настаивала на литургии, которая начиналась рано утром и на которой Катя могла бы причаститься, но утром они не смогли бы уйти тайком от Люды.

Народу вечером было немного, с десяток старух и недовольный чем-то сивый дед с бородищей до груди. Мать Антона крестилась истово, кланялась низко, не забывая шпынять внучку и указывать, какие должны быть поклоны и как сложить персты для крестного знамения. Катя бабке не перечила – у нее был такой же легкий незлобивый характер, как у Люды – но больше стреляла глазами на солею, где задушевно пели несколько хористов. Среди певчих был молодой парнишка лет семнадцати, и он, увидев Катю и ее внимательный взгляд, смутился и покраснел, как свекла. Пахло густо ладаном, священник в своей блестящей парче раскачивал кадилом, распространяя ароматный дымок. В зале царил уютный полумрак – уже свечерело, и церковь освещали в основном многочисленные свечи. Антон крестился и кланялся, сбоку взглядывая на дочь. Лицо ее, освещенное мигающим светом свечи, казалось наивным и полудетским, и не было ни намека на ту сумасшедшую, невозможную Катю, которую он видел ночью на кухне.

Когда они, возвращаясь из храма, подходили к дому, позвонила жена, и Антон соврал, что они гуляли в парке и катались на горках в ледовом городке. Катя была совершенно спокойной и веселой, с аппетитом умяла свою порцию картошки с мясом и попросила добавки. Уже поздно вечером, когда она ушла в душ, Антон сказал жене, что в понедельник отправит дочь в школу. Он потянулся к тарелке с нарезанным с сыром, и в этот момент раздался истошный вопль из ванной. Они вскочили и, столкнувшись плечами в узком проеме, бросились к Кате. Люда рванула дверь, и Антон увидел, как дочь, одетая в пижамные штаны и майку, изо всех сил упирается ладонями в край раковины. Катя завизжала:

- Папа! Он меня схватил, он там!

Антон увидел, что пряди ее влажных волос исчезали в сливе, натянутые так сильно, что Катя едва удерживала голову над краем раковины, из всех сил напрягая шею и спину. Он бросился к дочери и ухватил волосы у самого слива, рванул на себя. Но пряди не поддались ни на миллиметр, напротив, волосы затянуло в отверстие еще на пару сантиметров.

Катя орала, Люда суетливо толкошилась сзади, зачем-то совала ему полотенце. Он крикнул жене:

- Тащи ножницы!

- Папа, он там, он в трубах! – вопила Катя, пытаясь упереться ногами в стойку раковины тюльпана.

Волосы ее были протянуты во всех шесть отверстий слива, будто кто-то их туда аккуратно затолкал. Одна прядь вдруг ослабла и выскочила, и Антон увидел в круглой дырке кончик пальца. Толстого, отвратительного пальца с широким грязным ногтем. Палец ткнулся в отверстие, но не пролез, поскреб металлическую поверхность изнутри. Катя взвыла от ужаса, и Антон сам чуть не выпустил ее волосы, которые отчаянно тянул в свою сторону. Сзади сунулась жена, протянула ему ножницы:

- Держи!

Антон защелкал лезвиями, и Катя, упиравшаяся всем телом в раковину, по инерции едва не отлетела к двери. Она выскочила из ванной, убежала к себе в комнату и забилась в угол кровати. Люда бросилась за ней, и через пару секунд Антон услышал рыдания дочери и утешающий голос жены. Сам он не торопился к Кате – внимательно осмотрел слив, принес с кухни палочки для суши и потыкал в отверстия. Ничего. Пошарил глазами по ванной и едва удержал вскрик – из ячеек вентрешетки свешивалась темно-русая прядь Катиных волос. Антон невольно перекрестился, правда, вместо молитвы с губ едва не сорвался ядреный матерок. Поднял махровое полотенце с пола и уже хотел выйти, когда увидел на зеркале широкую полосу, словно кто-то намазал поверхность маслом. Антон осторожно потрогал стекло кончиком пальца, понюхал – пахло канализацией, тухлыми забытыми тряпками, какой-то тошной мерзостью, которой воняет в квартирах одиноких брошенных старух. Он протер зеркало полотенцем, бросил его в корзину для белья и вышел.

Катя плакала на груди у жены, и та гладила ее по спине и шептала что-то ласковое и бессмысленное.

- Катюня, что это было? Кто тянул тебя за волосы?

- Ползуууун! Ползун! – ответила дочь, заикаясь от долгого плача.

- Кто это?

- Я не знааааю! У него нет ног, он ползает на руках!

- О боже, – Люда покачала головой. – Антон, хватит. Не надо сейчас об этом. Иди чайник поставь, Катюне нужно выпить чаю с мятой.

После того как дочь заснула, всхлипывая даже во сне, они долго ругались вполголоса на кухне. Антон пил крепкий кофе, Люда налила себе рюмку коньяка.

- Антон, это уже не игрушки! У нее серьезные проблемы. Стационара не избежать!

- Какие нахрен проблемы? Ты видела, ее волосы были в сливе?!

- О боже, ты-то не начинай! Да, они были в сливе, и что? У нее длинные волосы, когда она стояла около раковины, они вполне могли попасть в дырки.

- Но ее там что-то держало, ты же видела!

- Я видела только, как она упиралась в раковину, уверенная, что ее там что-то держит. У нашей дочери галлюцинации!

«Но у меня-то нет галлюцинаций», – хотел ответить Антон, но промолчал. Он точно видел палец, но двое сумасшедших в одной семье – это как-то слишком.

Они долго спорили, и у Антона не было аргументов против доводов жены. Остановились на том, что в понедельник Люда звонит Гордееву, и они госпитализируют Катю в психиатрическую больницу. Препятствовать этому Антон не будет.

***

У Антона оставалось три дня до означенного понедельника, и утром, когда жена ушла на работу, он позвонил матери и спросил, не знает ли она кого-то из православной церкви, кто имеет дело с изгнанием всякой нечисти. Мать тут же принялась выспрашивать, зачем ему это нужно, но Антон держался стойко – обтекаемо сказал, что у некоего знакомого возникла проблема. И как мать ни билась, он ничего не рассказал про происшествие в ванной. Мать продиктовала ему контакты священника, отца Викентия, занимающегося отчитками, то есть православным экзорцизмом, и дала ему самую лестную характеристику.

Служил Викентий в селе Гуменки за полтораста километров от города. Антон задал несколько запросов в сети, но кроме сайта нужного ему храма, ничего о священнике не нашел.

Катя сидела в своей комнате перепуганная, прижимая к груди плюшевую подушку. В ванную она отказалась заходить и умывалась и чистила зубы на кухне.

- Мама мне не верит, – сказала она, устремив на Антона красные воспаленные глаза. – Она считает, что я сумасшедшая.

- Нет, что ты! Никто не считает тебя сумасшедшей! – уверил ее Антон и едва не поморщился от своего фальшивого тона.

- Я его видела. Он полз по зеркалу. У него нет ног, – еле слышным шепотом сообщила Катя. – А потом он залез в трубы, хотел и меня затащить.

- А почему, Катюнь? Зачем ты ему?

- Не знаю. Но ему нужна именно я и никто другой.

Антон обнял дочь и погладил по плечу, едва не заплакав от жалости к ней. Такая беспомощная, перепуганная…

- Давай кое-что попробуем..?

Он рассказал ей об отце Викентии и отчитках, думая, что она с презрением отвергнет помощь какого-то попа – верующей Катя никогда не была. Но глаза дочери вопреки его ожиданиям загорелись надеждой, и она поддержала его решение ехать немедленно в Гуменки. Звонить Люде он не стал, уверенный, что жена его не поддержит.

Когда они выехали из города, пошел мелкий, больше похожий на пыль снег, отсвечивая алмазным блеском в лучах солнца; заметно похолодало. По дороге Катя безучастно смотрела в окно на укрытые белым елки и на все попытки отца втянуть ее в разговор отвечала вяло. Она немного оживилась, когда Антон остановил машину на заправке и купил ей капучино с ореховым сиропом.

- Мама ругаться будет, – вдруг сказала она, допивая остатки кофе.

Антон пожал плечами:

- Прорвемся.

- Пап… мне страшно. Это совсем как в фильмах ужасов. Но в фильмах даже забавно, не настоящий страх, какой-то игрушечный. А тут…

Катин лоб на мгновение сморщился, но она не заплакала.

- Дочь, я не знаю, что это за урод был там, в канализации. Но я до Папы Римского дойду, если надо будет, чтоб оно свалило обратно в свою преисподнюю или откуда оно там!

Катя несмело улыбнулась, и Антон тронул машину.

Ползун (2)