Поезд Автор Данихнов Владимир,
Я познакомился с девушкой через интернет и влюбился.
Конечно, это звучит глупо. Все мои друзья хохотали, когда я им рассказывал о Саше. Они не верили. Они говорили мне: Юрка, ты что? Как можно полюбить девушку, которую ни разу в жизни не видел? Черт подери, она даже не прислала тебе фотографию!
Я им сказал, что сам попросил Сашу не присылать фото. Еще сказал, что хочу увидеть ее лицо первый раз не на глянцевой бумажке, а в реале.
Друзья продолжали смеяться и хлестать пиво. Весельчак Джоки спросил, не хочу ли я влюбиться в него, а Костян пообещал подарить свой детский фотоальбом. Мол, там есть кадры, где он в подгузниках и с соской во рту — очень эротично.
Я молча хлебал из своей кружки и старался не смотреть друзьям в глаза.
Пиво было темным, холодным, очень вкусным. В кабаке пахло летом: заводской пылью вперемешку с цветущей липой. Еще пахло дешевым табаком и потом. Джоки, Костян и я работаем на стройке, в западном районе Старого Ростова. Трудновато благоухать после двенадцатичасового рабочего дня. Особенно по такой жаре.
Я допил пиво, подозвал официантку и попросил:
— Лера, нам еще три пива. Одно темное и два светлых.
Лера устало улыбнулась и стала наполнять кружки.
Вечером в забегаловке народу всегда полно: в основном такие же строители, как мы, а еще сюда заходят парни из «службы зачистки». Народ шумит, смеется, мегалитрами поглощает водку и пиво.
Джоки сказал:
— Может, лучше влюбишься в Лерку? Посмотри, какая приятная девчонка! Подумаешь, ей под сорок уже. Зато она на тебя глаз положила давным-давно. Если начнете встречаться, будет нам бесплатно наливать каждый вечер.
А Костян хлопнул меня по плечу и крикнул:
— Твою мать, Юрик, я ведь говорил, что эти походы в Интернет-клуб до добра не доведут!
Они смеялись, а в приоткрытую дверь забегаловки проникали аромат летних трав и вонь низкооктанового бензина. В открытые окна виднелись корявые деревца Центрального Парка и черные тени кривых многоэтажек. А еще серо-голубая пелена вместо неба — купол из бронированного стекла, покрытый толстым слоем пыли.
Весь мир за окном — будто в тумане.
Лера принесла пиво, и я сказал:
— Хочу с ней встретиться.
Друзья подняли кружки. Джоки подмигнул мне и произнес торжественно, словно это был тост:
— Удачи, Юрий!
Потом он спросил:
— Куда ты ее поведешь? В парк? Или сразу к нам в вагончик?
Я ответил:
— Саша живет в Новороманове. Поеду к ней.
Джоки поперхнулся, закашлялся, а Костян отодвинул кружку в сторону и посмотрел на меня. У Костика страшный взгляд — вместо левого глаза у него протез кроваво-красного цвета, а правая щека изрезана глубокими шрамами. Шрамы напоминают четыре параллельные дороги, которые ведут к протезу.
Можно подумать, что на Костю напал в темной подворотне Зорро, вооруженный своей верной шпагой.
Костик похлопал Джоки по спине и сказал:
— Ты что, рехнулся, Юрик?
Я покачал головой:
— Сяду в поезд и поеду к ней.
Все тот же людской гул, все то же позвякивание пивных кружек. Все тот же сквознячок, все те же люди. Ничего не изменилось после этих слов, разве что теперь я понял — действительно поеду. Во что бы то ни стало. Буду вкалывать по двадцать часов в сутки, стану разгружать бетон и таскать кирпичи тоннами, пойду добровольцем в «отряды зачистки», если понадобится, но все равно заработаю на билет.
Джоки откашлялся и полез в карман за зажигалкой. У Джоки замечательная зажигалка: серебряная, на одном боку стильное изображение трехглавого орла, на другом нацарапана обнаженная девчонка в обнимку с огромной толстой змеей. Зажигалка досталась Джоки в наследство от отца, который всю свою жизнь проработал на стройке.
Костик пробормотал:
— Юрка, ты подумай. Это идиотизм.
Джоки прикурил и сказал:
— Не верю, что все так серьезно. Ты и за три года не заработаешь на билет на монорельс!
Я ответил, прихлебывая холодное пиво, прислушиваясь к собственным ощущениям:
— Поеду на обычном поезде. В плацкарте. Недельку-другую повкалываю и порядок.
Сердце заныло, совсем чуть-чуть, издалека, намекая, мол, приятель, а может все-таки не надо? Ты — обычный человек, со своими мелкими радостями, желаниями, мечтами, у тебя есть свой дом, свой город, свои друзья. У тебя есть то, чего нет у многих. Конечно, ты притворяешься, что ненавидишь свою жизнь, но признай: ты уже привык жить именно так. Будет очень сложно перестроиться. Будет очень сложно без куполанад головой.
Но я так хотел увидеть Сашу.
Плевать на сомнения, лишь бы встретиться с ней.
А еще меня звала дорога: аромат летних трав и настоящее голубое небо, а не эта идиотская серая муть за окном.
Но это издалека, Саша — главнее.
Джоки заорал, размахивая перед лицом рукой, в которой была зажата серебряная зажигалка:
— Да что может быть такого в девчонке, ради чего можно стать самоубийцей?
— Ты ее даже не видел! — закричал Костян, и его глаз-протез стал из красного бордовым. А раны-дороги, кажется, запульсировали.
Официантка Лера неодобрительно посмотрела на нас, один из «чистильщиков» потянулся к кобуре на поясе. У ребят нервная работа: проклятые ночные твари все чаще прорывают оборону города, народа все время не хватает.
Я сказал друзьям:
— Один черт, поеду. Даже не пытайтесь отговорить.
И тогда Джоки выронил любимую зажигалку и кинулся на меня с кулаками. Но он не успел ударить ни разу: здоровяк Костя обхватил Джоки обеими руками. Так они и застыли, сцепившись. Словно статуя из бетона: Джоки и Костя.
Мои друзья.
Я допил свое пиво в один глоток, кинул на деревянный прилавок сотенную бумажку. Купюра опустилась в лужицу разлитой водки.
Джоки закричал:
— Идиот, ты что творишь? Придурок, мать твою!
Костя молчал, только его глаз, тот, что словно наполненный кровью, следил за мной. Будто взгляд может что-то изменить.
Лерка принесла сдачу, я сгреб никелированные монетки с прилавка, развернулся и ушел.
Джоки орал мне вслед:
— Падла! Дебил! Стой, я тебе рыло начищу!
Потом он, кажется, заплакал.
Весельчак Джоки был моим лучшим другом.
Как, оказывается, легко терять лучших друзей.
2.
Мне нравятся синие летние сумерки, когда нет полуденной жары, когда из шашлычной через дорогу ветерок приносит запах свежего мяса, когда, в конце концов, у меня не болит голова. Летним вечером ее не держит в тисках паскуднейшая боль, от которой не помогают никакие таблетки.
Вечером прохладно и можно забыть о стройке, о вечно ноющих мускулах, о злом огненном кругляше, который, если смотреть сквозь купол, больше похож на грязно-оранжевый бильярдный шар. Эх, как иногда хочется взять в руки гигантский кий и одним ударом послать мерзкий шарик куда подальше!
Вечером можно пойти с друзьями пить пиво. А еще можно взять пару сотен и на всю ночь завалиться в интернет-кафе Толика Яникяна.
Помню, когда только начал ходить в это кафе, на меня поглядывали искоса. Контингент здесь был совсем другой, и парня в пыльном спортивном костюме поначалу принимали холодно. Ну не ходят разнорабочие в подобные заведения!
Было тяжело.
Но я человек настырный.
Со временем научился пользоваться компьютером, освоил клавиатуру, стал общаться в чатах, завел себе друзей из всех уголков Федерации. Я не ограничивал себя бессмысленной болтовней — интересовался новостями со всего мира, скачивал и читал интересные книги, статьи, труды ученых. Тратил последние деньги, но вновь и вновь возвращался сюда, в сеть, что продолжала объединять раскиданные по всему миру города.
А потом встретил в чате Сашу, одинокую девушку из Новороманова.
Г орода в двух сутках езды на поезде…
Вечером прохладно.
Стоило вернуться в бар к друзьям и пиву. Или завалиться в кафе.
В бар возвращаться не хотелось. В Интернет-кафе тоже — общение с Сашей подарит ложную иллюзию близости. Я мог передумать и не поехать в Новороманов.
Поэтому я просто сел на скамейку в самом темном уголке парка и достал из кармана пачку «Донского табака». Выудил спрятанную среди сигарет пластиковую зажигалку. Руки дрожали — денек выдался еще тот — получилось прикурить только с пятой или шестой попытки.
Казалось, даже легкие огрубели — я совсем не чувствовал вкус табака. Просто вдыхал дым, выпускал его через ноздри и ничего не ощущал. Ни вкуса, ни тепла. Нервы звенели гитарной струной, и сигарета совсем не успокаивала. Я достал из пачки еще одну папироску, прикурил от бычка. Окурок пульнул в урну. Промахнулся, и бычок притворился красным светлячком, перекатываясь по тропинке в направлении деревьев.
Почти красиво.
Где— то неподалеку подростки наяривали на гитарах, пели что-то неразборчиво-молодецкое, залихватское.
Я смотрел сквозь кроны низких лип на небо. Небо, которое становилось синим. Небо, на котором появлялись звезды — я видел их, даже сквозь пыльный купол.
Играла гитара, кричали «чистильщики» у южной стены, потом вдруг включилась сирена. Подростки обрадованно заорали, стараясь заглушить пронзительный визг. У них это плохо получалось, но ребятня старалась. Какие еще развлечения у современной молодежи?
Я курил очередную сигарету, вглядывался во тьму парка, пытаясь по крикам понять, в каком месте упыри прорвали купол. Вроде у тупика Герцена. Скорее всего, твари проникли в город через канализацию.
Потом сирена перестала визжать, вместе с ней замолкли и подростки. Снова принялись бренчать на гитаре, а я подумал, что в грядущей поездке мне понадобится оружие. Какой-нибудь автоматический пистолет и три-четыре обоймы к нему.
Еще подумал, что быть пассажиром обычного поезда в наше время — это почти гарантированное самоубийство.
По крайней мере, если верить слухам. Старик представился киборгом.
Протянул мне сухую морщинистую руку и сказал:
— Чел
Конечно, это звучит глупо. Все мои друзья хохотали, когда я им рассказывал о Саше. Они не верили. Они говорили мне: Юрка, ты что? Как можно полюбить девушку, которую ни разу в жизни не видел? Черт подери, она даже не прислала тебе фотографию!
Я им сказал, что сам попросил Сашу не присылать фото. Еще сказал, что хочу увидеть ее лицо первый раз не на глянцевой бумажке, а в реале.
Друзья продолжали смеяться и хлестать пиво. Весельчак Джоки спросил, не хочу ли я влюбиться в него, а Костян пообещал подарить свой детский фотоальбом. Мол, там есть кадры, где он в подгузниках и с соской во рту — очень эротично.
Я молча хлебал из своей кружки и старался не смотреть друзьям в глаза.
Пиво было темным, холодным, очень вкусным. В кабаке пахло летом: заводской пылью вперемешку с цветущей липой. Еще пахло дешевым табаком и потом. Джоки, Костян и я работаем на стройке, в западном районе Старого Ростова. Трудновато благоухать после двенадцатичасового рабочего дня. Особенно по такой жаре.
Я допил пиво, подозвал официантку и попросил:
— Лера, нам еще три пива. Одно темное и два светлых.
Лера устало улыбнулась и стала наполнять кружки.
Вечером в забегаловке народу всегда полно: в основном такие же строители, как мы, а еще сюда заходят парни из «службы зачистки». Народ шумит, смеется, мегалитрами поглощает водку и пиво.
Джоки сказал:
— Может, лучше влюбишься в Лерку? Посмотри, какая приятная девчонка! Подумаешь, ей под сорок уже. Зато она на тебя глаз положила давным-давно. Если начнете встречаться, будет нам бесплатно наливать каждый вечер.
А Костян хлопнул меня по плечу и крикнул:
— Твою мать, Юрик, я ведь говорил, что эти походы в Интернет-клуб до добра не доведут!
Они смеялись, а в приоткрытую дверь забегаловки проникали аромат летних трав и вонь низкооктанового бензина. В открытые окна виднелись корявые деревца Центрального Парка и черные тени кривых многоэтажек. А еще серо-голубая пелена вместо неба — купол из бронированного стекла, покрытый толстым слоем пыли.
Весь мир за окном — будто в тумане.
Лера принесла пиво, и я сказал:
— Хочу с ней встретиться.
Друзья подняли кружки. Джоки подмигнул мне и произнес торжественно, словно это был тост:
— Удачи, Юрий!
Потом он спросил:
— Куда ты ее поведешь? В парк? Или сразу к нам в вагончик?
Я ответил:
— Саша живет в Новороманове. Поеду к ней.
Джоки поперхнулся, закашлялся, а Костян отодвинул кружку в сторону и посмотрел на меня. У Костика страшный взгляд — вместо левого глаза у него протез кроваво-красного цвета, а правая щека изрезана глубокими шрамами. Шрамы напоминают четыре параллельные дороги, которые ведут к протезу.
Можно подумать, что на Костю напал в темной подворотне Зорро, вооруженный своей верной шпагой.
Костик похлопал Джоки по спине и сказал:
— Ты что, рехнулся, Юрик?
Я покачал головой:
— Сяду в поезд и поеду к ней.
Все тот же людской гул, все то же позвякивание пивных кружек. Все тот же сквознячок, все те же люди. Ничего не изменилось после этих слов, разве что теперь я понял — действительно поеду. Во что бы то ни стало. Буду вкалывать по двадцать часов в сутки, стану разгружать бетон и таскать кирпичи тоннами, пойду добровольцем в «отряды зачистки», если понадобится, но все равно заработаю на билет.
Джоки откашлялся и полез в карман за зажигалкой. У Джоки замечательная зажигалка: серебряная, на одном боку стильное изображение трехглавого орла, на другом нацарапана обнаженная девчонка в обнимку с огромной толстой змеей. Зажигалка досталась Джоки в наследство от отца, который всю свою жизнь проработал на стройке.
Костик пробормотал:
— Юрка, ты подумай. Это идиотизм.
Джоки прикурил и сказал:
— Не верю, что все так серьезно. Ты и за три года не заработаешь на билет на монорельс!
Я ответил, прихлебывая холодное пиво, прислушиваясь к собственным ощущениям:
— Поеду на обычном поезде. В плацкарте. Недельку-другую повкалываю и порядок.
Сердце заныло, совсем чуть-чуть, издалека, намекая, мол, приятель, а может все-таки не надо? Ты — обычный человек, со своими мелкими радостями, желаниями, мечтами, у тебя есть свой дом, свой город, свои друзья. У тебя есть то, чего нет у многих. Конечно, ты притворяешься, что ненавидишь свою жизнь, но признай: ты уже привык жить именно так. Будет очень сложно перестроиться. Будет очень сложно без куполанад головой.
Но я так хотел увидеть Сашу.
Плевать на сомнения, лишь бы встретиться с ней.
А еще меня звала дорога: аромат летних трав и настоящее голубое небо, а не эта идиотская серая муть за окном.
Но это издалека, Саша — главнее.
Джоки заорал, размахивая перед лицом рукой, в которой была зажата серебряная зажигалка:
— Да что может быть такого в девчонке, ради чего можно стать самоубийцей?
— Ты ее даже не видел! — закричал Костян, и его глаз-протез стал из красного бордовым. А раны-дороги, кажется, запульсировали.
Официантка Лера неодобрительно посмотрела на нас, один из «чистильщиков» потянулся к кобуре на поясе. У ребят нервная работа: проклятые ночные твари все чаще прорывают оборону города, народа все время не хватает.
Я сказал друзьям:
— Один черт, поеду. Даже не пытайтесь отговорить.
И тогда Джоки выронил любимую зажигалку и кинулся на меня с кулаками. Но он не успел ударить ни разу: здоровяк Костя обхватил Джоки обеими руками. Так они и застыли, сцепившись. Словно статуя из бетона: Джоки и Костя.
Мои друзья.
Я допил свое пиво в один глоток, кинул на деревянный прилавок сотенную бумажку. Купюра опустилась в лужицу разлитой водки.
Джоки закричал:
— Идиот, ты что творишь? Придурок, мать твою!
Костя молчал, только его глаз, тот, что словно наполненный кровью, следил за мной. Будто взгляд может что-то изменить.
Лерка принесла сдачу, я сгреб никелированные монетки с прилавка, развернулся и ушел.
Джоки орал мне вслед:
— Падла! Дебил! Стой, я тебе рыло начищу!
Потом он, кажется, заплакал.
Весельчак Джоки был моим лучшим другом.
Как, оказывается, легко терять лучших друзей.
2.
Мне нравятся синие летние сумерки, когда нет полуденной жары, когда из шашлычной через дорогу ветерок приносит запах свежего мяса, когда, в конце концов, у меня не болит голова. Летним вечером ее не держит в тисках паскуднейшая боль, от которой не помогают никакие таблетки.
Вечером прохладно и можно забыть о стройке, о вечно ноющих мускулах, о злом огненном кругляше, который, если смотреть сквозь купол, больше похож на грязно-оранжевый бильярдный шар. Эх, как иногда хочется взять в руки гигантский кий и одним ударом послать мерзкий шарик куда подальше!
Вечером можно пойти с друзьями пить пиво. А еще можно взять пару сотен и на всю ночь завалиться в интернет-кафе Толика Яникяна.
Помню, когда только начал ходить в это кафе, на меня поглядывали искоса. Контингент здесь был совсем другой, и парня в пыльном спортивном костюме поначалу принимали холодно. Ну не ходят разнорабочие в подобные заведения!
Было тяжело.
Но я человек настырный.
Со временем научился пользоваться компьютером, освоил клавиатуру, стал общаться в чатах, завел себе друзей из всех уголков Федерации. Я не ограничивал себя бессмысленной болтовней — интересовался новостями со всего мира, скачивал и читал интересные книги, статьи, труды ученых. Тратил последние деньги, но вновь и вновь возвращался сюда, в сеть, что продолжала объединять раскиданные по всему миру города.
А потом встретил в чате Сашу, одинокую девушку из Новороманова.
Г орода в двух сутках езды на поезде…
Вечером прохладно.
Стоило вернуться в бар к друзьям и пиву. Или завалиться в кафе.
В бар возвращаться не хотелось. В Интернет-кафе тоже — общение с Сашей подарит ложную иллюзию близости. Я мог передумать и не поехать в Новороманов.
Поэтому я просто сел на скамейку в самом темном уголке парка и достал из кармана пачку «Донского табака». Выудил спрятанную среди сигарет пластиковую зажигалку. Руки дрожали — денек выдался еще тот — получилось прикурить только с пятой или шестой попытки.
Казалось, даже легкие огрубели — я совсем не чувствовал вкус табака. Просто вдыхал дым, выпускал его через ноздри и ничего не ощущал. Ни вкуса, ни тепла. Нервы звенели гитарной струной, и сигарета совсем не успокаивала. Я достал из пачки еще одну папироску, прикурил от бычка. Окурок пульнул в урну. Промахнулся, и бычок притворился красным светлячком, перекатываясь по тропинке в направлении деревьев.
Почти красиво.
Где— то неподалеку подростки наяривали на гитарах, пели что-то неразборчиво-молодецкое, залихватское.
Я смотрел сквозь кроны низких лип на небо. Небо, которое становилось синим. Небо, на котором появлялись звезды — я видел их, даже сквозь пыльный купол.
Играла гитара, кричали «чистильщики» у южной стены, потом вдруг включилась сирена. Подростки обрадованно заорали, стараясь заглушить пронзительный визг. У них это плохо получалось, но ребятня старалась. Какие еще развлечения у современной молодежи?
Я курил очередную сигарету, вглядывался во тьму парка, пытаясь по крикам понять, в каком месте упыри прорвали купол. Вроде у тупика Герцена. Скорее всего, твари проникли в город через канализацию.
Потом сирена перестала визжать, вместе с ней замолкли и подростки. Снова принялись бренчать на гитаре, а я подумал, что в грядущей поездке мне понадобится оружие. Какой-нибудь автоматический пистолет и три-четыре обоймы к нему.
Еще подумал, что быть пассажиром обычного поезда в наше время — это почти гарантированное самоубийство.
По крайней мере, если верить слухам. Старик представился киборгом.
Протянул мне сухую морщинистую руку и сказал:
— Чел
Женщина заплакала еще горше, подтянула колени к лицу и уткнулась в них носом. Пухлое тело тряслось в рыданиях.
Она совсем не напоминала мать девочки. Ни по поведению, ни по внешности.
Я спросил:
— Вам помочь?
Девочка не шелохнулась, и мне показалось, что говорит вовсе не она, а кто-то другой. Захотелось заглянуть под полку и проверить, не прячется ли там чревовещатель.
— Нам надо добраться живыми до деревни Костры. Поезд прибудет туда завтра вечером.
Потом она все-таки посмотрела на меня, и в ее голубых глазах я не увидел жизни. Это было страшно. Я помотал головой — блин, никогда ведь не верил в предчувствия. Что произошло сейчас?
— Меня зовут Юки, — сказала девочка. — А маму — Тамара.
— Она действительно твоя мама? — ляпнул я. И поспешно исправился: — Извини… я не то хотел сказать… Меня зовут Юра.
Девочка вежливо улыбнулась:
— Да, она моя мама.
Потом она сказала:
— Будите ваших соседей. Совсем скоро наступит ночь.
В этот момент мама Юки запричитала, зашептала что-то непонятное, упала лицом в подушку — ее плечи тряслись, как у припадочной.
Я попятился к своему отсеку.
— Мама немножко расстроена, — сказала Юки, поглаживая левой рукой спину Тамары.
Красные лучи падали на ее лицо, и вдруг подумалось, что я ни разу в жизни не видел вампиров. Может быть, эта Юки — одна из них.
Потом вспомнил, что до заката вампиры безобиднее маленького пушистого котенка.
— Все будет хорошо, — неуверенно пообещал я и поспешно зашагал к своему отсеку.
6.
Закатное солнце окрашивало поля в дьявольский красный цвет, и Ленка сказала сонно зевающему мне:
— Днем надо было высыпаться, мистер герой.
Она достала с полки свой калаш, зевнула, взъерошила волосы и пробасила:
— Ночью в поезде спать нельзя.
— Он так приятно стучит по рельсам, — ляпнул ни с того, ни с сего я. — Словно колыбельная. Невозможно не заснуть.
— А вот это мы еще посмотрим, — весело улыбнулась Лена.
А я сказал:
— К тому же я проснулся раньше вас. Гулял по вагону. Там через отсек маленькая девочка и ее мама.
Старичок— киборг открыл глаза, резво вскочил на ноги и сказал:
— Может, коньячку? У меня есть тут, в чемоданчике.
Ленка посмотрела в окно, прищурив левый глаз, и спросила:
— Ты уверен? Детям до четырнадцати запрещен проезд в поездах.
Ульман подмигнул мне и сказал, роясь в поисках коньяка:
— Удивлен, что я только-только проснулся и уже такой живчик?
Он достал бутылку «Дербента» и сказал:
— Мы, киборги, все такие.
Я вытащил из сумки свой ПМ, перезарядил его и пробормотал:
— Конечно, я уверен. Ей нет четырнадцати.
Ульману я сказал:
— Нет, спасибо.
А Ленка весело сказала:
— Чур, я дежурю в коридоре.
Сначала мне их поведение казалось странным — никакого страха перед смертью! Но потом я, к своему ужасу, сам стал заряжаться веселой, безбашеннойэнергией, что переполняла старичка и девушку. Хотелось выскочить из поезда на полном ходу и перестрелять всех вампиров, что кинутся навстречу. И чтоб черная кровь залила зеленые поля.
И чтоб мертвые мозги покрыли толстой пленкой дороги.
Старик— киборг отхлебнул коньяка и протянул бутылку мне:
— Может, все-таки тяпните, молодой человек?
— Ладно, — буркнул я. — Тяпну, так уж и быть.
И тяпнул.
7.
Пули рвали тело нежити: первая отстрелила правую косичку девочки-вампира, вторая пронзила глазное яблоко, третья откусила указательный палец на вытянутой вперед руке, вгрызлась в грудь серокожей девчонки и вылупилась из спины вместе с гейзером вонючей темно-красной крови.
— Вирус что-то делает с телами вампиров, — закричал Ульман, стараясь перекричать автомат Ленки. — Их очень сложно убить! Даже просто остановить сложно!
Радио надрывалось:
«Непредвиденная остановка…» помехи «на путях поваленный ствол…» помехи «черт!» помехи «Через десять минут машинисты расчистят завал»
Девочка, опровергая слова киборга, упала на землю и задрыгала ножками в синих лосинах, купаясь в луже собственной крови. Из-за валуна в нашу сторону полетели пули, загрохотали по стенке вагона, завизжали, отскакивая от стальных листов.
Мы кинулись на пол, при этом у Ульмана вновь задымилось плечо. Старичок усмехнулся и пополз к своей полке.
Я лежал, уткнувшись носом в горячий, грязный пол и смотрел на ПМ в правой руке. Пистолет казался глупой и неуместной игрушкой, а голос машиниста по радио — тонким и изящным издевательством:
«Стоянка — еще пять минут».
— Вампиры не дадут нам уйти, — сказала Ленка.
Пули продолжали стучать по вагону, кто-то орал благим матом совсем недалеко. Стреляли возле головного вагона, там, где машинисты безуспешно пытались убрать поваленное дерево с рельсов. Лена подползла ко мне и прошептала на ухо:
— По счету три.
От нее пахло потом, водкой и дешевым одеколоном. Я спросил:
— Ленка, ты, правда, в «отделе зачистки» служила?
— Раз, — сказала Лена и подмигнула. Глаза у нее были красивыми, выразительными — пожалуй, самая женственная часть в Ленке. Остальное — как у мужика. Как у мужика, который никогда не следит за собой.
Она сказала:
— У этих дохляков? Да они только и умеют, что бегать по канализации и латать бреши, пробитые вампирами.
Я спросил, перезаряжая пистолет:
— Тогда где?
— Два, — сказала Лена и улыбнулась.
Прикрыла глаза, глубоко вздохнула и провела кончиком носа у меня по щеке. Я поспешно отодвинулся назад.
— Я тебя не возбуждаю? — спросила Лена, не открывая глаза.
— Не в этой ситуации… — промямлил я.
И тогда наша боевая подруга сказала:
— Три!
Мы вскочили одновременно. Очередь из АК откинула назад крепкого мужчину-вампира, который хотел оттащить дергающуюся в конвульсиях девчонку в укрытие. Упырь упал возле одинокого фонаря, прямо в круг света. Из дымящихся дыр, которые теперь заменяли ему глаза, валил густой дым.
Я прострелил голову еще одному вампиру — он крайне не вовремя выглянул из-за валуна. Вышло это случайно, но красиво — пуля перемолола зубы и язык твари в однородный фарш, который бурным потоком повалил у вампира изо рта. Вурдалак встал на карачки — его рвало собственными внутренностями. И еще чем-то, что даже отсюда выглядело крайне непрезентабельно. — Обратная перистальтика, — поведал вернувшийся старичок-киборг. В зубах у него покоилась смятая «прима», а на плече — новая повязка. — Часто наблюдается у вампиров перед смертью. Эту тварь сейчас рвет собственными фекалиями. Принести коньячку?
Ленка со всей дури толкнула Ульмана — он грохнулся на пол — а сама спряталась за стенку. Я последовал ее примеру — новая очередь рассекла воздух рядом с нами, словно стая разъяренных пчел.
Киборг барахтался на полу и бормотал:
— Неэтично. Как неэтично…
Лена на всякий случай прижала тело несчастного старичка к полу ногой и сказала:
— Не рыпайтесь, дедушка. Или не видать вам новых имплантантов.
Ульман затих, перестали стрелять и вампиры.
Потом одна из тварей закричала:
— Дайте нам забрать девочку, и мы перестанем стрелять! Мы отпустим ваш поезд!
Вместе с его словами в вагон врывался звездный свет и запах миндаля. А еще — едва уловимый аромат печеных пирожков.
Интересно, это у меня галлюцинации или в свободное время от распятия крови, упыри пекут пирожки?
«Еще несколько минут и наш поезд двинется…» помехи «Сука! Черт! Черт, черт, че…» помехи «Вась, посмотри, мне правда палец оторвало?…» помехи «Твари!» помехи «Черт! Черт, черт, черт…»
— Эта девочка так важна для них? — спросила Ленка.
— Может, чья-то дочь? — предположил с пола Ульман.
— Вампиры не могут иметь детей, — возразила девушка.
— Я имею ввиду, она была чей-то дочерью, до того, как они стали упырями. Ну, вы меня понимаете…
— Сначала перестаньте стрелять и дайте машинистам оттащить дерево! — закричала Ленка в окно.
Еще она крикнула:
— Поезд тронется, и вы сможете забрать ее!
«Черт, черт, черт!…» помехи «Ублюдки!…» помехи «Мой палец!…» помехи «Черт, черт, черт